Была середина мая. В парке распустились акации. Невысокие фонари светились теплым домашним светом. Давид рассказывал о коллегах и пациентах, и от его искрящейся чепухи Мадлен то хихикала, то смеялась в голос, прикрывая рот ладошкой в перчатке. Дойдя до конца аллеи, Мадлен сказала, что у нее дрожат колени и очень хочется сладкого. Они повернули домой. Правой рукой Давид держал жену под руку. Левой он взял ее запястье. Пульс был частым и неровным. Ему казалось, что тонкая ручка Мадлен дрожит. Они шли к дому, она шептала, что хочет петушка на палочке или большую ягоду инжира из банки с вареньем. Он сожалел, что скамейки остались позади, и думал, что, если вдруг она совсем потеряет силы, придется нести ее на руках, и тогда, наверное, они вместе упадут. Никогда прежде невысокий рост и худощавость не казались Давиду недостатком. А теперь он завидовал санитару Гансу, у которого кроме физической силы и потаенной наглости не замечал вообще никаких других черт.
Однако Мадлен добрела до подъезда. Швейцар мигом сообразил, что молоденькой фрау неможется, подхватил ее под свободную руку, и они с Давидом в одно мгновение почти донесли ее до козетки и уложили. Швейцар поклонился и вышел, Давид бросился дергать за сонетку, а пока Мирра спускалась со своего этажа, метнулся к буфету, вытащил вазочку с вишневым вареньем и, не найдя впопыхах ложки, попытался, помогая себе пальцем, отправить ягодку через край синей вазочки прямо в рот Мадлен. Она следила за его действиями и безропотно открыла рот. Ягодка попала, куда надо, но рубиновые струйки стекли на губы, подбородок и даже нос – руки у Давида дрожали. Когда Мирра вошла в спальню, хозяин пытался, послюнявив платок, стереть с лица хозяйки вишневые разводы. Фрау хихикала. Давид отдал Мирре испачканный платок и сел рядом с женой.
– Я так испугался… – признался он. – Хотя знаю, что у беременных могут быть обмороки, и это вполне нормально. Я врач. Ассистировал на полостных операциях, видел умирающих, но никогда не волновался, как сегодня. – Он помолчал и продолжил: – Один из нас умрет раньше. Я хочу, чтобы одиночество досталось мне. Я буду беречь тебя до последней минуты. Со мной тебе не будет страшно. А когда тебя не станет, остальное не имеет значения. Хотя я забыл: у нас же будут дети. – Он погладил ее по животу. – Сыновья и дочери, внуки и правнуки – толпа народу! – И Давид рассмеялся.
В воскресенье они пошли на рынок, Давид попросил вынести один столик на улицу и заказал для Мадлен по ее просьбе айсбайн[31]. Она не знала, как это называется, и велела принести то, что «так пахнет». Себе он выбрал омлет с сыром. Ел его потихоньку и, страдальчески надломив брови, смотрел, как воспитанная, нежная юная дама впивается зубами в копченую свиную рульку, источавшую запах дешевых харчевен. Из трактира доносились голоса нетрезвых грузчиков и их дородных, громогласных подруг, звон кружек и завязка какой-то ссоры. Он хотел расплатиться, но Мадлен еще не доела. Она наслаждалась каждым куском жилистого мяса и каждой ложкой подозрительной капусты, которой была завалена большая фаянсовая миска.
– Мадлен, ты съела слишком много, – сказал Давид решительно. – Это грубая пища, непривычная твоему желудку. Что сказала бы твоя мама, узнай она, где и чем я потчую свою беременную жену? Довольно! К вечеру тебе будет плохо! Вставай, мы уходим.
Он положил на стол пять марок, прикрыл купюру сверху краюхой хлеба, взял жену под локоть. Она с сожалением поднялась, утерла губы не слишком чистой салфеткой и сказала:
– Жалко, что ты не попробовал – это было так вкусно.
В октябре приехала Элизабет. Мадлен была рада: присутствие мамы внушало спокойствие и уверенность, что все пойдет как надо. Теперь по вечерам они гуляли в парке втроем. Даже в холодные дни, даже когда дул ветер, Мадлен рвалась из дому. На воздухе ей было легче дышать. Она очень располнела, ноги стали как подушечки, обувь ей одолжила Анхен – собственные туфельки были смехотворно малы. Кисти рук, плечи, шея – все было чужое. Элизабет уверяла, что через несколько месяцев после родов Мадлен сможет носить свои платья и башмачки. Мадлен иногда верила, а иногда впадала в тоску, вспоминая знакомых, которые после рождения ребенка так и остались неповоротливыми толстухами… К тому же ее мучили одиночные схватки. Два-три раза в день острая боль внизу живота вынуждала ее застывать на месте, вцепившись в того, кто ее сопровождал. Разумеется, она ни на минуту не оставалась одна. На прогулках они обсуждали имя ребенка. Решили, что девочке подойдет Лиспет, а мальчику – Ариэль. Элизабет сначала изумилась такому имени, а потом оно ей ужасно понравилось. Звучное, необычное и романтическое.
– Тут дело не только в Шекспире, – сказал Давид. – Ариэль означает Божий лев.
И женщины были покорены.
