Жизнь налаживалась непросто. Мебели оказалось слишком много, одну этажерку и кресло пришлось снести к старьевщику. Звонок в комнату Мирры не работал. Давид сходил к швейцару и попросил связаться с управляющим домом, который вызвал мастера. Тот не сумел найти, где разорван тросик, и проложил новый. Так что через несколько дней Мадлен достаточно было дернуть за сонетку[30], и Мирра спускалась, чтобы помочь ей одеться или лечь в постель. С помощью Мирры Мадлен удалось наконец понять, отчего сердится молочник, который говорит только по-немецки. Мадлен хотела брать ежедневно одну пинту молока, а он, сердито бормоча что-то, оставлял бутылку, в которой было вдвое больше. К утру оставшееся с вечера молоко скисало, и она снова пыталась добиться своей пинты. Когда звонок заработал, Мадлен вызвала Мирру, и та живо договорилась, что молочник будет доставлять ежедневно не пинту – такой меры у него не было, – а половину литровой бутылки, перелитой в кувшин на глазок. Молочнику это не нравилось, но Мирра была непреклонна, и он сдался. Впрочем, еще через несколько дней они нашли поставщика льда, и он заполнил ящик ледника, который обнаружился в кладовке. Теперь молоко не скисало и на второй день, масло не таяло, а морс, который так любил Давид, ему подавали холодным.
Чемоданы постепенно распаковали и убрали на антресоли, книги заняли место в гостиной в книжном шкафу. В спальне пристроилась козетка, кресло перекочевало в кабинет и обосновалось у письменного стола Давида, бюро устроилось в маленькой комнате с окном, выходящим в парк, где Мадлен читала, писала письма и делала упражнения, которые ей задавала учительница немецкого языка фрау Берта.
Больше ни на что времени не оставалось, потому что Мадлен ходила за покупками и готовила обед, что отнимало большую часть дня. Давид возвращался из госпиталя к пяти, кроме тех дней, когда дежурил. В эти дни он брал с собой сэндвичи с ростбифом и индейкой и фрукты. А чаем его поили медсестры. В одиночестве Мадлен тоже не обедала, ела рогалики с вареньем или ягоды со сливками. Зато от стряпни освобождался почти весь день, и она в такие дни баловала себя рисованием, а временами даже рукоделием.
Иногда они ходили на вечеринки, которые устраивали коллеги Давида по больнице. Сестер на такие приемы не приглашали, но с женами врачей она перезнакомилась. Если были танцы, то кроме комплиментов, которыми ее неумеренно осыпали не слишком светские доктора, она еще слышала отзывы о Давиде, казалось, вполне искренние. Они считали молодого коллегу восходящей звездой медицины.
Прошло всего несколько месяцев, и Давида пригласили вести в частной клинике прием в вечерние часы. Теперь он бывал вечерами дома только через день, зато они смогли нанять опытную кухарку, что было особенно важно, потому что Мадлен тошнило от кухонных запахов, она стала вялой и сонливой. Свекровь теперь навещала их почти каждый день и всегда приносила что-нибудь приятное и радующее. Иногда просто марципаны, но из лучшей страсбургской кондитерской. Иногда книгу на английском языке или новый альбом с набором настоящих профессиональных пастельных мелков. Какую-нибудь шейную косыночку, парочку хрустальных креманок или узенькие ложечки для мороженого, выточенные из слоновой кости. Мадлен любила ее визиты и стыдилась, что, как ребенок, ожидает подарков и старается предугадать, какой сюрприз ждет ее в следующий раз. Сьюзен пригласила акушерку, которая пришла на рю Огюст Ламей, осмотрела Мадлен, нашла ее совершенно здоровой, посоветовала ежедневно гулять в парке и пить молоко и предположила, что родов можно ожидать в ноябре. Мадлен потеряла аппетит. Есть совершенно не хотелось. Но однажды, отправившись с кухаркой на рынок (это казалось ей занимательней, чем прогулки в парке), она почувствовала вкусный, нестерпимо манящий запах, доносящийся из открытых дверей рыночного трактира. Внутри сидели и бродили меж столами страшного вида оборванцы. Голоса, доносившиеся из темноватой глубины трактира, были пьяными и опасными. Мадлен вопросительно посмотрела на кухарку. Та твердо ответила:
– Это место не для дам! Они там бранятся, хлещут шнапс и едят пережаренную отраву!
Вечером, когда Давид уговаривал съесть немножко бульона с нежными телячьими фрикадельками, Мадлен сказала, что ничего этого есть не может, а хочется ей кушанья, которое готовят и продают на рынке. Давид сделал большие глаза и обещал воскресным утром сходить с ней на рынок и позавтракать там, где ей вздумается, если она согласится сейчас на полтарелки бульона и две фрикадельки. Мадлен, надувшись, поела супу, который оказался не таким уж противным, и они отправились на вечернюю прогулку в парк.
