Бася посоветовалась с Рейзл, и они обе отправились на кухню. Кухарка Ханна, которую всегда брали с собой, куда бы семейство ни ехало, сказала, что штрудель можно отдать целиком и есть еще хороший кусок копченого лосося. Втроем женщины собрали две корзинки на завтрак новым соседям. Кроме свежего хлеба, масла в фарфоровой масленке и жестянки с чаем Высоцкого высшего сорта в корзинки попали жестянка со свежемолотым кофе, сахарница с серебряной ложечкой, которую туго закутали в чистую тряпочку, чтобы сахар не высыпался, большой кусок кошерного голландского сыра, нарезанная тонкими ломтиками лососина, банка сардин, штрудель и с десяток крахмальных салфеток, которые Бася, не считая, достала из ящика буфета. Другую корзину наполнили яблоками, апельсинами и сушеными фигами.
Обе хозяйки не стали переодеваться – не хотели придавать визиту ни капли официальности. Только накинули на плечи шали и, перейдя улицу, постучали занятным дверным молоточком в наковаленку, прикрепленную на красивой дубовой двери, вверху которой было окошко в форме трех лепестков, застекленных толстым стеклом с фигурным фацетом. Еще на двери была медная табличка с надписью: «Профессор Айнгорн, офтальмолог».
Дверь открыла приятная дама лет пятидесяти.
– Доброе утро, миссис Айнгорн! – сказала Бася. – Мы с моей свекровью Рейзл Берман сочли возможным навестить вас по-соседски. Меня зовут Бася. Мы принесли кое-что к вашему завтраку – вы ведь еще не успели распаковать кухонную утварь?
Дама расцвела в радостной улыбке.
– Правда? – воскликнула она. – Меня предупреждали, что Америка – страна чудес. Но я не ожидала… Пожалуйста, зовите меня Мадлен. Давид! Давид, спускайся скорей, к нам пришли гости!
Втроем они прошли на кухню, где стоял единственный небольшой столик, и стали выкладывать на него то, что было в корзинках.
– Сахарницу и масленку примите как наш скромный подарок, а все остальное даже и подарком назвать нельзя, – сказала Рейзл. – И, разумеется, все кошерное.
– И ложечка, – радовалась Мадлен. – Я вам страшно благодарна. Наш багаж прибудет через два месяца. В чемоданах я привезла пять чашек и тарелок. Ложки, вилки и ножи взяла, а чайные ложечки не положила – такая бестолковая! Вчера вечером мы размешивали чай ножом.
Все три женщины рассмеялись.
В кухню заглянул невысокий мужчина в светлых брюках и домашней куртке. Он был немолод и немного прихрамывал, но понравился гостьям чрезвычайно. У него было умное бритое лицо с черными глазами, тонким носом с горбинкой и идеальными полукружиями черных бровей. В густых курчавых волосах было много седины.
– Позвольте представить вам моего мужа, – сказала Мадлен. – Давид Айнгорн к вашим услугам. А эти дамы – миссис Рейзл Берман и миссис Бася Берман – наши соседки из дома напротив. Они принесли нам все, что только можно пожелать. Когда дети проснутся, у нас будет царский завтрак. Мы приехали впятером. Там, наверху, спят наш сын Ариэль и его сын Курт, ему только три года. И дочь Лиспет.
– А мама Курта, она… – замялась Бася.
– Нет-нет, она жива, – ответил Давид. – Она не пожелала быть женой и матерью еврея, с нами отношений не поддерживает. Не смущайтесь ради бога. Мы приехали из Германии, у нас там на каждом углу такие трагедии, что наша маленькая драма даже не может называться интересной. Мы с вами наверняка будем часто встречаться. Я расскажу с удовольствием о нашей семье.
– Это будет уже сегодня, – сказала Бася. – Мой муж Бен Берман приглашает вас на обед в нашу сукку. Приходите к пяти.
Гости собрались в сукке Берманов за полчаса до заката. После того как все перезнакомились, Берл, извинившись, сказал, что отлучится на пятнадцать минут в синагогу на молитву, и сын пошел вместе с ним.
– Если не возражаете, мы с Ариэлем присоединимся к вам? – спросил Давид, и в сукке остались только дамы и Курт.
Рейзл расположилась в своем кресле-качалке, Бася – у стола, Мадлен и Лиспет – на удобном небольшом диване, а Хая и Рохл, по маминой просьбе, высказанной шепотом, отправились поискать среди своих игрушек что-нибудь пригодное для трехлетнего Курта.
Малыш ходил от гирлянды к гирлянде, от украшения к украшению и, показывая на них пальчиком, спрашивал у Мадлен и Лиспет:
– Вас ист дас?
Они ласково и терпеливо отвечали ему по-немецки.
– У вас и профессора замечательный английский, – сказала Бася. – Куда лучше моего. Где вы научились?
– Я родилась в Лондоне, – ответила, улыбаясь, Мадлен. – А Давид там учился медицине. Так что у меня английский родной, а Давид, кроме английского и немецкого, говорит свободно на французском, итальянском и арабском. Он очень одарен от природы. А я… знаете ли, я даже не родилась еврейкой. Прошла гиюр[65], и так странно… Когда мы поженились, о религии не было и речи. Но после рождения сына Давид захотел сделать ему обрезание. Собрались мудрейшие раввины Эльзаса и согласились при условии, что я выражу твердое намерение учиться быть еврейкой и готовиться к гиюру. Я так любила Давида, что готова была сделать что угодно, чтобы он был счастлив. Да его и нельзя не любить. Я бы и сейчас.
