Мэтью провел по губам, надеясь удалить кислятину, которую желудок погнал наверх. Слава богу, что Диана осталась дома. Джек потом не посмел бы посмотреть ей в глаза.
Вернулся Хаббард. Коробку он поставил на одну из ступеней стремянки, где сейчас балансировал Джек. Целиком поглощенный работой, Джек даже не отреагировал на появление Хаббарда. Едва ли он заметил и приход Мэтью.
– Нужно было позвонить мне раньше, – сказал Мэтью нарочито спокойным тоном.
Он думал, что Джек его не услышит, но юный вампир повернул к нему свои остекленевшие, невидящие глаза. Бешенство крови отозвалось на напряжение, разлитое в воздухе.
– У Джека такое случалось и раньше, – сказал Хаббард. – Он рисовал на стенах своей комнаты и стенах церковного подвала. Но еще никогда он не делал столько рисунков и с такой скоростью. И никогда не изображал… его.
На одной из стен были нарисованы глаза, нос и рот Бенжамена, заполнившие собой все пространство стены. Глаза взирали на Джека с алчностью и злобой. От них веяло непередаваемой жестокостью. Джек не нарисовал все лицо, отчего изображенное выглядело более зловещим.
Сейчас Джек находился в нескольких футах от портрета Бенжамена, заполняя последний свободный участок стены. Мэтью понял, что его первое суждение было ошибочным. Рисунки Джека подчинялись определенной логике. Он изображал хронику событий начиная со своего человеческого детства и вплоть до сегодняшнего дня. Рисунки на мольбертах были отправной точкой жутковатой летописи.
Мэтью присмотрелся к ним. На каждом было то, что художники называют наброском: отдельный фрагмент более крупной сцены, помогающий разобраться в сложностях перспективы или композиции. На первом листе Джек нарисовал человеческую руку. Ее грубая, потрескавшаяся кожа говорила о жизни в бедности и тяжелом физическом труде. Со второго мольберта смотрел рот с жестокими изогнутыми губами. Во рту недоставало зубов. На третьем была нарисована шнуровка старинных мужских штанов и палец, готовый ее подцепить и распустить. Четвертый и последний рисунок изображал нож, приставленный к выпирающей тазобедренной кости какого-то мальчишки. Острие лезвия успело пропороть кожу.
Под звуки «Страстей по Матфею» Мэтью мысленно соединил все рисунки: руку, рот, штаны и нож. Перед глазами мелькнула отвратительная сцена издевательства. Мэтью выругался.
– Одно из самых ранних воспоминаний Джека, – пояснил Хаббард.
Рисунки напомнили Мэтью его первую встречу с Джеком. Не вмешайся тогда Диана, он бы мечом отхватил мальчишке ухо. Для Джека он был еще одним взрослым, у которого ни капли сострадания и который скор на расправу.
– Если бы не живопись и музыка, Джек уничтожил бы себя. Мы часто благодарили Бога за подарок Филиппа.
Эндрю указал на стоявшую в углу виолончель.
Едва увидев характерные очертания инструмента, Мэтью узнал ее. Помнится, они с синьором Монтаньяной – венецианским скрипичным мастером – в шутку окрестили виолончель «графиней Мальборо» за ее по-женски щедрые, но элегантные формы. Мэтью выучился играть на «графине» в эпоху, когда скрипки, альты и виолончели начали вытеснять лютни. Пока он находился в Новом Орлеане, воюя с оравой детей Маркуса, «графиня» таинственным образом исчезла. На вопрос, куда пропала виолончель, Филипп пожал плечами и заговорил о Наполеоне и англичанах, так и не дав ясного ответа.
– Джек, когда рисует, всегда слушает Баха? – задумчиво спросил Мэтью.
– Он предпочитает Бетховена. Баха Джек начал слушать… словом, вы понимаете когда. – Рот Хаббарда непроизвольно скривился.
– Быть может, его рисунки помогут нам найти Бенжамена, – сказал Галлоглас.
Мэтью еще раз оглядел сцены. Целая вереница мест и лиц, где каждое могло оказаться важной зацепкой.
– Крис уже сделал снимки, – сообщил Галлоглас.
– И видео, – добавил Крис. – Когда Джек начал рисовать… его.
Крис тоже избегал произносить имя Бенжамена и просто махнул туда, где Джек продолжал рисовать. Нет, он не только рисовал. Мэтью услышал едва различимое бормотание и поднял руку, требуя тишины.
– «Вся королевская конница и вся королевская рать / Напрасно пытались, напрасно старались бедного Джека собрать».
Он вздрогнул и отшвырнул огрызок угольного карандаша, который уже было не ухватить пальцами. Эндрю подал ему новый, и Джек принялся за другой набросок мужской руки. Эта была протянута с мольбой.
– Слава богу, он приближается к концу приступа. – Плечи Хаббарда немного распрямились. – Вскоре Джек вернется в нормальное состояние.
Мэтью решил воспользоваться моментом. Он тихо подошел к виолончели, взял инструмент за гриф и поднял с пола смычок, небрежно брошенный Джеком, потом присел на краешек стула и принялся настраивать виолончель. Певучий голос инструмента был слышен даже на фоне гремящих пассажей оратории Баха, изливающейся из колонок на книжной полке.
– Выключи музыку, – сказал он Галлогласу.
