Наш микрорайон красиво назывался вторым микрорайоном. Он же пока был и последним. А дом наш был предпоследним в микрорайоне и в городе. После последнего расстилались бесконечные для человеческого глаза холмы, служившие полигоном для нашего ближайшего соседа – танкового училища.
Танки очень пылили, и их пыль застилала глаза и меняла цвет всего в комнате. Мыть полы в новой квартире приходилось по два раза в день. Слава святителям, это был уже не паркет какой-нибудь буржуазный, а гладкий и дружелюбный пролетарский линолеум. Его легче было мыть.
Про аллергию мы тогда ничего не знали, поэтому с удовольствием дышали пыльным жарким воздухом.
Мой новый друг Саша жил в соседнем с нами последнем доме в городе. Мы с Сашей ходили по квартирам друг друга и щупали темечки наших новорождённых сестрёнок – у них как раз тогда же прибавление в семье случилось.
Саня сказал, что у его сестрёнки темечко очень мягкое – надавишь, и палец проваливается. Действительно, я экспериментально убедился. У моей сестрёнки палец на темечке не проваливался, а приложить чуть больше усилий я Саше не позволил.
Саша очень гордился, что у его сестрёнки голова мягкая. Мы всё время проводили вместе, а вечером приходил из танкового училища его пьяный отец прапорщик и заставлял Саню читать вслух. Саня читал плохо, и тогда прапорщик протягивал книгу мне. Я, к сожалению, притворяться в детстве не умел и читал. Тогда прапорщик снимал ремень и начинал пороть Сашу.
А мама у Саши была хорошая. Она работала в Горгазе, ходила по домам и проверяла исправность газовых плит. Иногда она и нас с Сашкой брала с собой, чтобы мы не болтались без дела, и мы вместе ходили по незнакомым домам.
Я очень любил свою новорождённую сестрёнку. Потому что не знал, какая в будущем она станет вредная. Или не потому – просто любил. Никогда не пойму этой странной необъяснимости человеческой любви. Уже она и вредная стала, а я её всё равно продолжал любить. Пройдут годы, и моя сестрёнка будет нравиться противоположному полу, а я так и не смогу понять почему. Или мужики не видят, бедные, ослеплённые её внешним и внутренним великолепием, какая она вредная?
Удивительно, как много было тогда таких пар детишек в разных семьях, в семь лет разницы. У нас в подъезде, например, Гена и Галя Королёвы были нашими с Альфиёй ровесниками. Когда мы с Геной учились во втором классе, сестрёнок наших отдали в ясли, и каждое утро по дороге в школу мы несли их на закорках в свежевыстроенный через забор от нашей школы детсад. Кроме нашей школы и детсада, в наших микрорайонах было ещё одно здание не из бетона, а из кирпича. Красивый такой был кинотеатр «Октябрь», куда каждое воскресенье на десятичасовой сеанс нас с сестрёнкой отправляли родители. Впрочем, его тоже уже давным-давно снесли, и некуда будет повесить табличку, что я здесь смотрел кино каждое воскресенье в течение многих лет.
Это нам уже по восемь лет с Генкой было. Иногда мы менялись наездниками. И мне почему-то очень хотелось в такой момент больно укусить Галю за руку, которой она цепко держала другую свою руку, обхвативши меня за шею. Мне неприятна была её спокойность и какая-то раздражающая медленность, хотя я и сам не был очень холеричным. Но Галя уж очень спокойно реагировала на всё, и это меня сильно бесило. И однажды я, таща её на себе, таки укусил её за руку. Разговаривать Галя ещё не умела, а отпустить руки побоялась, чтобы не упасть, и только тихо заплакала.
Потом наши сестрёнки научились ходить и уже своими ножками шли в садик. По дороге, чтобы не скучать, мы с Генкой устраивали гладиаторские бои нашим сестрёнкам – заставляли их лупцевать друг друга. Девчонки дружили между собой и драться не хотели. Но отказаться было нельзя – в этом случае мы сами обещали их отлупить. Приходилось им драться. Потом проигравшая сторона – как правило, это была Галя – ещё получала тумаков от брата. Чтобы знала, как плохо проигрывать! В общем, я считаю, что хорошее воспитание дал сестрёнке, подготовил её к взрослой жизни.
Что касается Королёвых, мы вообще немало урона этой безобидной семье нанесли. То Альфия остригла Галчонка чуть не наголо – они в парикмахерскую играли, то я банку топлёного сала у них сожрал. Им с Украины родственники посылку прислали, и там была банка топлёного сала. Генка решил меня угостить, пока родители на работе. Они вообще бедно жили – папа-алкоголик на каком-то заводе сварщиком работал, а мама где-то медсестрой. С чёрным хлебом сало было волшебным лакомством! Банки едва хватило.
Через двадцать с небольшим лет я заехал зачем-то на несколько дней в Чирчик и пошёл побродить по местам, где жил когда-то. Всё ещё было на месте, даже кинотеатр «Октябрь» ещё не снесли.
Вот и дом наш, убогий, полуразрушенный, который я видел когда-то новеньким и гордым. Нашёл наш подъезд и постучался в квартиру на первом этаже. Нет, конечно, никого из прежних жителей, ну, а вдруг? Дверь открыла сильно постаревшая тётя Света, мама Гены и Гали. Она меня сразу узнала почему-то, хотя за четверть века я сильно изменился:
– Марат!