Она ввела меня в квартиру, непрерывно рассказывая, что Коля умер, а дети уехали в Россию, в Волгоград. Но вот сегодня как раз Галчонок приехала на несколько дней маму проведать. И тут из другой комнаты выходит Галя, Галчонок. Я испугался – а вдруг она вспомнит, как я её укусил когда-то. Но она, не сказав ни слова, кинулась мне на шею целоваться. Потом мы с ней выпили – тётя Света отказалась выпивать, сославшись на здоровье. Выпивку я с собой носил по городу на всякий случай – вдруг кого-нибудь встречу. Выпив, мы с Галчонком вышли целоваться в подъезд и договорились встретиться завтра.
Наши сестрёнки начали разговаривать, и это было моим звёздным часом. Я показывал Альфие рыбок в моём аквариуме, рассказывал ей, как их нужно содержать. Она ничего не понимала, просто радовалась разноцветью, тыкая пальчиком в стекло. Первый мой аквариум на 120 литров моему папе на заводе сделали, а рыбок дал энергетик цеха контрольно-измерительных приборов и автоматики Тимур Ханович Ханов, потрясающий аквариумист.
Таких рыбок, как подарил мне Тимур Ханович, я больше никогда не видел. Если это гуппи были, то самцы еле волочили свои огромные хвосты, расцвеченные всеми красками нынешнего непотребства. Самки их были огромные, с чудовищных размеров пузами, сквозь которые просвечивали ещё не родившиеся мальки.
И вот я учил едва начавшую разговаривать Альфию бизнесу. Хотя такого слова тогда у нас не было. Рассказывал ей, как надо выращивать валлиснерию, которую у меня оптом закупал чирчикский зоомагазин. Мою валлиснерию с лепестками до метра там особенно любили, Они у меня, десятилетнего, закупали эту валлиснерию по целых пять копеек за куст! Директор зоомагазина даже распорядился не закупать больше валлиснерию ни у кого, кроме меня. То есть я выходил уже в монополисты, как Генри Форд, но другие увлечения не позволили развить этот бизнес.
И где-то в это время я научил Альфию читать. После чего интерес к аквариуму она потеряла и ничего-то путного из неё не выросло. Если не считать её знакомства накоротке с английской королевой.
Интересно, она успела рассказать подружке, что наш кинотеатр «Октябрь» снесли и некуда теперь повесить табличку про нас?
Мама приехала попрощаться и всё удивляется:
– Сыночек, зачем ты всё помнишь? Почему ты помнишь, а я нет то, что было в Красноярске, когда тебе было три года? Почему Химпосёлок в Чирчике ты помнишь, а мне не верится, что такое могло быть? Почему ты напоминаешь мне имена людей, умерших шестьдесят лет назад, и знаешь, что они умерли в страшных мучениях. Я думала, что они просто умерли. Да зачем ты помнишь то, чего и не можешь помнить, потому что тебя тогда ещё не было!
– «А я всё помню, я был не пьяный»…
– Но мы же с тобой скоро уйдём, сыночек! Зачем твоя память так болит?
– Ну, зачем-зачем? Когда больно, не спрашивают, зачем. Просто больно, и всё.
Помню, года за три до моего рождения, шёл из Красноярска длинный и медленный поезд в Москву. Там было много людей, возвращавшихся из ссылки. И остальные пассажиры смотрели на них с опаской и недоверием. Как так – вчерашние враги и шпионы вдруг теперь нормальные граждане? Да вряд ли…
Но одна добрая женщина решила угостить яблочком красивую черноглазую девочку из ссыльных. Девочка ехала на свободу и улыбалась так открыто и радостно.
Девочка надкусила яблочко, выплюнула его и отбросила. Она не знала, что кроме вкуса картошки, бывают и другие вкусы.
Я знаю, как зовут эту девочку, – Натела, а папу её – Гиви. Но мне сейчас свой рассказик дописать надо. Через пять лет после того, как девочка оттуда уехала, я вместо неё приехал в Красноярский край. И было мне ещё меньше лет, чем ей, когда она яблоко выплюнула. И я там, в отличие от этой девочки, как сыр в масле катался. Мои папа и мама серьёзным делом занимались, и мы были обеспечены не хуже кремлёвских небожителей.
Вот только яблоки зимой у нас в Красноярске часто морожеными бывали. А я их и полюбил именно такими! Купишь их, принесёшь домой, а они через час оттают и станут такими мягкими, такими податливыми, такими любимыми – кожицу надкусишь и в мелкий надрез весь сок выпиваешь. А потом уже спокойно доедаешь кожу их, косточки и палочку, на которой они выросли. Я всегда яблоки целиком съедал, вместе с палочкой.
Меня быстро выдворили оттуда, где я любил мороженые яблоки. Туда нормальных людей ссылали, а вот любителя поедать гнилые яблоки с косточками и палочками сослали в Узбекистан.
А там в саду моего дедушки дивные яблоньки были. По осени он собирал их плоды любовно, заворачивал каждое яблочко в газетный листочек и укладывал их аккуратно в чемодан. Чтобы зимой любимому внучку по яблочку выдавать. Но это не то, конечно, что было в Красноярске.
Потом оказалось, что один месяц в году я должен проводить в больнице. И мне папа с мамой каждый день вкусностей приносили. И яблоки, конечно. Твёрдые, не мороженые, но что было делать? Я, лёжа на кровати, всё подбрасывал яблочко в потолок. Не яростно – чтобы оно в пюре не расползлось на моём лице, а чтобы сок их выпить можно через дырочку.