Хотя тоже, конечно, непростое дело – поллитровую стеклянную банку надо на шее приспособить на верёвочке и ползать по дереву, пока не наполнишь. А вишня – это не арбузы и даже не грецкие орехи, поди, наполни! Если только не думать в это время о чём-нибудь приятном. О лимонаде, например. А наполнил баночку – надо спускаться на землю, и от приятных мыслей тоже вниз, чтобы пересыпать баночку в ведро. А в ведре при этом вишни, кажется, совсем, не прибавляется, что тоже не способствует приятным мыслям. И так полдня – вверх-вниз, вверх-вниз, как панда какая-нибудь ненормальная, а вишни в ведре не прибавляется. Панда, оказывается, согласно Википедии, «может лазать по деревьям и спать на ветках, но обычно не делает этого». А я, согласно Википедии, «исследователь творчества и первый биограф Булата Окуджавы», поэтому на ветках тоже обычно не сплю. Хотя порою подмывает, начитавшись Википедии.
Однако всё кончается, даже место в ведре. Зато какое счастье обратный путь после удачного гешефта – идёшь себе, ведром помахиваешь, в котором позвякивает бутылка с лимонадом.
А ещё ведь и разные другие радости случались! Однажды я вообще чуть ли не в лотерею выиграл – прихожу домой с ведром и бутылкой, открываю последнюю, а там вместо лимонада какая-то гадость. Бабушка тоже решила попробовать, но горечи моей не разделила. Оказывается, там вместо лимонада оказался вермут за один рубль две копейки со стоимостью посуды! А бабушка моя была ценительницей креплёных вин. Как и все остальные обитатели нашего Химпосёлка, за исключением одного лишь моего дедушки, который вместо дела читал Коран.
Сунула бабуся мне в руку монеток на две бутылки и обратно отправила в магазин за лимонадом – вдруг там опять перепутают. Тогда такие путаницы иногда случались – бутылки были одинаковые, а этикетки часто отклеивались. Но нет, два раза в одну лотерею не выиграешь.
Помню последние встречи с моими ненормальными бабушками, у которых я трудолюбиво перенял все их ненормальности.
К одной я специально приехал из Москвы на один день, чтобы проститься. Её дочка Вилия, которая повзрослев, вдруг решила, что её зовут Валентина, позвонила в Москву, чтобы сказать, что бабушка уже никого не узнаёт, даже её. И мы с моим папой тут же прилетели.
Моя худая бабушка превратилась в мумию. Весу в ней было теперь, может быть, килограммов пятнадцать. Глубоко запавшие в открытый рот губы не шевелились. Обесцветившиеся глаза смотрели в никуда. Мой папа присел к ней и взял её за ледяную руку. А она никак не обозначила, что она жива и рада видеть своего старшенького. Никак. Бывшая Вилия сказала, что мама уже второй день даже воды не пьёт и невозможно понять, жива она ещё или уже нет.
Папа попрощался с мамой, и на краешек кровати присел я. Её глаза оставались устремлёнными куда-то за потолок. Она меня не видела. Я взял её руку и погладил. И вдруг она ожила, затрепетала, а изо рта её послышался какой-то клёкот. И её мёртвая рука вдруг ожила – она крепко сжала мою. Её двое единственных из не умерших в детстве четверых деток стояли и не верили своим глазам. Бабуля показала признаки жизни и, не выпуская мою руку, что-то клокотала, что-то хотела сказать. А я ей говорил, чтобы она не беспокоилась – я всё слышу, всё понимаю. Понимаю, что она хочет сказать. Врал, конечно. Что она хотела мне сказать?
Сейчас вспоминаю, как она, прижав к себе меня совсем маленького, в нашей общей постели шёпотом рассказывала мне сказки. Шёпотом, чтобы никто не услышал. Вдруг что-то не так скажет или соседям покажется, что не так сказала?
Смерти толстой бабушки я не увидел. Она умерла в одночасье. Помню только, как я приехал из Москвы на побывку, мы сидим у неё во дворе под виноградником, она держит меня за руку и улыбается. Улыбается, а по лицу её бегут слёзы. Она собирается что-то сказать, но не успевает. Она очень медленная, а мне ведь завтра уже на самолёт.
За окном унылый летний дождик моросит, и за вечерним чаем бабушка с дедушкой внучке сказки рассказывают, каких она никогда раньше не слыхивала, да и не услышит больше никогда. Бабушка говорит монотонным неинтересным голосом, удивлённо вертя в руках непонятно откуда взявшийся сырник. Забыла, что сама же их и испекла полчаса назад.
– Когда война началась и отца забрали на фронт, нам очень голодно стало. Мне было шесть лет, и мы с мамой и сестрёнкой четырёхлетней пошли на поле колхозное, чтобы после уборки поля колоски и зёрнышки собирать, те, что не попали в комбайн. Эту сказку я никогда не рассказывала, потому что мне стыдно очень. Но тебе, деточка, я расскажу.
Действительно, почему ж не рассказать восьмимесячному ребёнку, который ничего ещё не понимает, даже о слове «мама» подозревает только. Он улыбкой своей неизменной ищет любви и понимания у бабушки с дедушкой, за что те свою восьмимесячную внучку очень любят. И бабушка от внученьки ничего не скрывает – поёт и поёт свою песню, как тот брадобрей.