Дедушка, правда, сегодня не в форме – сидит безучастно, и его недавно обритая голова с седым мальчишеским бобриком устало клонится набок, и глаза его, раньше всегда смеявшиеся, сегодня закрыты. Так что и не поймёшь даже, смеются они сейчас или нет. Хотя… Смеются они, конечно, смеются. Дедушкины глаза не могут не смеяться, это даже восьмимесячный ребёнок знает!
Бабушка монотонно и без эмоций продолжает исповедоваться восьмимесячному младенцу. А та – благодарный слушатель, улыбается любым словам бабушки.
– Вдруг налетел колхозный сторож с камчой. Я так испугалась, что совершила подлость, за которую мне и сейчас стыдно. И мне стыдно, что этот случай я в воспоминаниях своих опустила. Но тебе, внученька, я всё расскажу! Я сказала сторожу, что это мальчик, с которым мы собирали колоски, меня подбил на это. А на самом деле было наоборот. Ему, как и мне, было шесть лет, но он был очень болен, внученька, – у него была астма. И он был единственный ребёнок у мамы. А у меня ещё сестрёнка была…
Тут бабушка вдруг скривила лицо и запела. Её внученька тоже любит петь в полный голос, но бабушкина песня ей сейчас не понравилась. И она тоже скривила лицо и заплакала. Тихо, плачем обиженной женщины.
Тут все спохватились – мама кинулась чайник греть, а бабушка вдруг заулыбалась лучезарной улыбкой. И даже дедушка приоткрыл измученные добрые глаза и погрозил бабушке пальцем.
Он сегодня первый день не вышел в свой любимый огород поработать. Ещё вчера он выходил и внученьку с собой нёс, чтобы похвастаться огородом. И она его очень одобряла. Да и как тут не одобришь – дедушка её был не только в Подмосковье выдающимся садоводом-огородником, но и в Узбекистане когда-то. Узбеки его так уважали, что приглашали на большие тои плов приготовить. При этом он занимал высокую должность главного энергетика главного узбекского предприятия. И коттедж его государственный умопомрачительный находился в самом центре города, в минуте ходьбы от площади Ленина. И в центре города многие, кто заставал пятичасовое утро, наблюдали с открытыми ртами, как один из главных людей города выпасает корову, ещё без галстука, в кирзовых сапогах. И все узбеки, от пастуха до министра, независимо от возраста, звали дедушку восьмимесячной улыбчивой девочки не по имени и не по отчеству даже, а Рустам-акя. В переводе на русский это означает дядя Рустам.
Только председатель Совета министров Узбекистана называл дедушку на ты. Потому что они студентами ещё дружили, а годы спустя в соседних коттеджах жили. А ещё мне помнится, как отец восьмимесячной внучки Рустама дочурку Гайрата на мотоцикле катал.
Рустам-акя снова прикрыл глаза, чтобы никто не видел, как тяжело ему умирается. А бабушка решила вспомнить что-нибудь повеселее из своего детства. Оказывается, колоски на колхозном поле они недолго собирали – мама заболела тифом. Что неудивительно, ведь воду они пили из арыка. Забегая очень сильно вперёд, должен сказать, что неграмотные они были тогда, – я, например, в своём детстве воду из арыка пил не иначе, как профильтровавши через материю своих трусов.
Бабушка рассказывает, как мама их вела домой после работы. А четырёхлетняя Фируза всё плачет – зуб у неё болит. Ну и зашли по пути домой к врачу. Мама пошла с ребёнком в кабинет, а сумку свою стеречь старшей оставила, шестилетней. Ну, шестилетними почти все из нас бывали – поёт, пляшет, сумкой крутит будущая бабушка восьмимесячной улыбчивой внучки.
А в сумке возьми что-то да и разбейся. И потекло из неё. Оказывается, в сумку мама свой недоеденный обед положила – тушёную капусту. Она работала в детском саду, и там весь персонал кормили так же, как и детей коммунистического будущего. А мама свой обед решила для своих детей сберечь.
Ну разбила и разбила. Подумаешь – тушёная капуста! Но моя бабушка пришла в совершенное бешенство. Она бегом доволокла своих дочек до дому, нашла где-то жгут аллюминиевой проволоки и принялась нещадно этим жгутом охаживать будущую бабушку. Она кричала:
– Ты хочешь, чтобы меня посадили, да?! Ты хочешь, чтобы меня посадили?!
Еле-еле её соседки оттащили.
И вот я думаю, что лучше бы мне о пришельцах и попаданцах писать. Дольше бы, наверное, прожил. Только непонятно, зачем.
А дедушкина уставшая голова совсем безжизненно упала на грудь, и дальше бабушкиного рассказа он не слышал. И только рука его, лежащая на столе, продолжала держать чашку вечернего чая.
1
В тот раз жена додавила меня таки, уломала.