Такого удара я не ожидал даже от немцев. У меня всего четыре евро было запланировано на поездку, пока меня не встретит мой друг. Нет, конечно, в подкладке трусов у меня были зашиты ещё семьдесят евро на случай, если удастся попасть в зоомагазин.
Но не такие мы люди, чтобы честь свою ронять на международной арене, и я хладнокровно, как Штирлиц, протянул ей обе мои монеты по два евро.
Девушка посмотрела на мои монеты, как на змею у себя в постели, но овладела собой и выдавила:
– Хееерр! Мы не принимаем кэш! Позвольте вашу банковскую карточку.
– У меня нет банковской карточки! – развёл я передними лапами, не переставая вилять хвостом.
Собеседница стала заваливаться в обморок, но не буду же я ей объяснять, что есть, есть у меня банковские карточки и даже целая коллекция. Другое дело, что денег на них уже много лет не бывало, и я даже позабыл их пинкоды.
На помощь пострадавшей от общения с русским путешественником поспешила её коллега и заверещала, что, дескать, хер с вами, дорогой наш херр, давайте ваши наличные. В виде исключения пойдём вам навстречу.
Я её любил в эту минуту и даже раздумывал, не поделиться ли мне с ней глоточком пива. Хотя… там всего-то 0,33, одному мало. И я протянул ей две сильно нагретые моим горячим сердцем монеты по два евро.
Она замотала головой так, как будто я ей предложил вступить в нетрадиционную половую связь.
– Твою мать, что опять не так?! – уже желая не пива, а водки, вскричал я.
Оказывается, я должен дать без сдачи – один евро они не могут мне вернуть.
Я понял, что этот самолёт вряд ли сядет, но постарался не беспокоить психов:
– А давайте, девушки, мы сделаем вид, что я вам не четыре евро дал, а три! Вот я же вижу – их три! И не надо мне никакой сдачи!
В ответ девушки забрали банку пива с моего столика и ушли, не вступая в коррупционные переговоры.
Им нужно было развозить напитки для остальных пассажиров, и они были настроены очень решительно. Однако, дойдя до середины салона, авиадивы вдруг застопорились и стали совещаться.
Они были далеко от меня, да и неважно – я в немецком не силён. Но я точно знал, что говорят они обо мне – их нечаянные взгляды выдавали.
Не договорившись, они вызвали по радиосвязи старшую. Старшая примчалась и совещание продолжилось. Потом старшая ушла – не иначе как канцлеру Меркель пошла звонить.
Мне было очень неловко – столько хлопот принёс!
Наконец, старшая вышла с банкой холодного пива в руках и направилась прямо ко мне:
– Это вам, херр!
На мои благодарности и предложение принять хотя бы два евро она замахала руками и убежала.
Я пил солёное пиво. Потому что со слезами оно перемешалось. Немцы, конечно, очень правильные люди, но не это главное. Главное, что они – люди. И вид несчастного старика, у которого они отняли баночку пива, не позволил им дальше безукоризненно выполнять свои строго регламентированные должностные инструкции. И они скинулись втроём по одному евро, чтобы ничего не нарушить.
2
Когда я вышел из самолёта во Франкфурте, я не сразу вспомнил о другом моём атрибуте, который, оказывается, как и туфли, был специально куплен на один раз для презентации моей книги в ЦДЛ.
Нет, Ритуля моя не такая непрактичная – она была уверена, что для презентаций книг её мужа следует иметь два костюма: на утренние и на вечерние заседания. И я ей за это бесконечно благодарен. Непременно нужна женщина, которая мало того что рядом с тобой, так ещё и уверена, что ты гений. И ни в коем случае нельзя её в этом разочаровывать. Тогда даже бездарный человек может сделаться талантливым – перед женой обманщиком оказаться неудобно.
Я ведь вообще писать когда-то начал потому, что мне обманщиком выступать было неудобно. В переделкинском Доме творчества писателей ко мне почему-то хорошо относились: и машину мою на территорию пропускали, и номера мне, что получше, двухкомнатные, давали, презрев каких-то настоящих членов Союза писателей. И в Центральном доме литераторов тоже после какого-нибудь мероприятия мне интимно вкладывали в ручку билетик на узкий междусобойчик, чтобы выпить-закусить в приличной компании. А я ведь тогда ещё ни одной заметки не написал, если не считать институтскую газету – просто был директором дома-музея Булата Окуджава в Переделкине. И то случайно на этой должности оказался. Меня, конечно, с должности скоро вычистили, но литературные администраторы всё равно поселяли меня в Доме творчества и встречали с объятиями в ЦДЛ. И я чувствовал себя неудобно, потому что занимаю чужое место.
Однако вернёмся к атрибуту, о котором мне пришлось вспомнить, – к брюкам. Жена настояла, чтобы я их надел, а то в шортах немцы меня не поймут, тем более что у них там всего десять градусов тепла.
Я ей пытался возражать:
– А что, в штанах меня немцы сразу за своего примут?
– Нет, конечно, но хотя бы на короткое время тебе удастся усыпить их бдительность.