Боже, да за что же нам это всё?! Я, конечно, знаю, за что, но не хочу сейчас эту тему развивать, тем более, что бесполезно.
Очень хорошо помню, как младшим ещё школьником я начал задавать неудобные вопросы учительнице. А она мне незлобиво, как несмышлёнышу, объясняла, что очень большие потери мы понесли в войне, поэтому долго восстанавливаемся. Я тогда ещё не знал, что всю Германию в той войне стёрли в мелкий порошок, а всё, что случайно осталось нетронутым, мы вывезли к себе.
Например, завод «Опель» мы вывезли в Москву, оставив на его месте пустырь. И стали выпускать на этом заводе автомобиль с гордым названием «Москвич». Прошли годы, и появился анекдот:
«Международная автомобильная выставка. На подиумах крутятся шедевры инженерной мысли разных фирм. И вдруг объявление по громкой связи: «Организаторы выставки с прискорбием извещают, что сегодня скоропостижно скончался глава компании «Опель». Причина смерти: умер от смеха, увидев автомобиль «Москвич».
А когда я подрос, то, помимо вопросов, решил однажды преподнести учительнице по русскому языку и литературе магнитофонную катушку с песнями Булата Окуджава, записанными с радио «Немецкая волна».
Учительница вернула мне катушку через несколько дней и ничего не сказала, но у нас с ней установился негласный уговор – она меня больше никогда не вызывает к доске, а я больше не задаю никаких вопросов. И получилось не очень хорошо – пока все учились, я читал какие-то посторонние книжки. Так и не узнал, что там Фадеев в «Разгроме» имел в виду, а Серафимович в «Железном потоке» хотел сказать. Целый пласт советской литературы прошёл мимо меня, любителя чтения.
Впоследствии я несколько раз попадал впросак, не читавши советских классиков, но запомнив их имена. Помню, в перестроечные годы, увидев в журнале анонс запрещённого романа Гроссмана «Жизнь и судьба», решил его не читать и обосновал своё решение в разговоре с тестем:
– Что уж там такого запрещённого мог написать этот из года в год выпускавший книги сталинский писатель?
Тесть задумчиво мне ответил:
– А между прочим, напрасно ты… Я помню его роман «За правое дело» – очень хороший!
Я про себя подумал, что книгу с таким названием под страхом смерти в руки не взял бы, но ладно, доверюсь тестю, гляну несколько страниц, хотя времени жалко. Это было время, когда во всех толстых литературных журналах печатались произведения. запрещённые ранее в СССР, – только успевай читать.
И вот, наконец, вышел журнал «Октябрь» с началом романа сталинского писателя Гроссмана «Жизнь и судьба». Я прочитал и был так потрясён этим романом, что Василий Семёнович Гроссман навсегда стал бесконечно и нежно любимым моим писателем.
В другой раз я вообще опозорился с ног до головы. Как-то раз мы с моим новым знакомым Львом Алексеевичем Шиловым, директором дома-музея Корнея Чуковского, прогуливались по Переделкину, и он мне показывал самые первые дачи и очень интересно рассказывал об их обитателях, ибо сам был одним из первых жителей этого писательского посёлка, ещё ребёнком, конечно.
И вот в одном месте он показывает мне:
– А здесь была дача Лидии Сейфуллиной, вы знаете такую писательницу?
– Ну, как же, как же! – заблистал эрудицией я, – помню-помню такую советскую-просоветскую писательницу! Все они в бездну канули!
Лев Алексеевич неопределённо хмыкнул, и мы пошли дальше. А потом я узнал случайно, что Шилов всё детство и юность прожил именно в этом доме Сейфуллиной, потому что был её внучатым племянником! Мне было так стыдно перед ним, что я даже подумывал прекратить с ним дальнейшие отношения.
Пожаловался на свою судьбу-злодейку тестю, а он ещё масла в огонь подлил:
– А между прочим, напрасно ты… Я помню в юности ещё читал её повесть «Виринея», и она мне очень понравилась!
Однако далече же нас занесла прогулка по маленькому немецкому городку, где теперь обосновался мой друг! Ну, чтобы два раза не ходить, я уж и про экзамен по научному коммунизму вспомню, тем более что путь наш дальше лежит на родину научного коммунизма – в город Трир
Этот экзамен происходил в самом конце институтского обучения, можно сказать, заключительный аккорд. И вот на этом экзамене я недолго готовился, изучая выпавший мне билет, а посидев для приличия пять минут, смело направился к профессору. Увидев приближающегося меня, тот побледнел и забормотал молитвенно:
– Только не это, пожалуйста, только не это, у меня же дети!
Сблизившись с ним на известное нынче масочное расстояние, я интимно сообщил ему, что «Империализм и эмпириокритицизм» Владимира Ленина давно не перечитывал, но очень хотел бы поговорить об этой работе. Именно это было первым вопросом в моём экзаменационном билете.
– Отлично, юноша, отлично! Давайте вашу зачётку!
– Как, уже всё? Но тут же ещё два вопроса есть!
– Зачётку, быстро давай зачётку!!! – заскрежетал зубами нетерпеливый преподаватель.
А я не сдаюсь:
– Там в третьем вопросе про пятиэтажные дома, так называемые хрущобы, и я хотел бы…