Насонов, внимательно выслушав, заметил, что, хотя размер данного опуса и в самом деле частично повторяет сапфическую строфу горациевского «Рersicos odi, puer, adparatus…», состоящую из трёх одиннадцатисложников и заключительного пятисложного адонейского стиха, в языке русском представляющую собой несообразную смесь анапеста, дактиля и амфибрахия, но свежесть содержания, величавая неординарность лирического героя, а также глубина высказанного суждения, и впрямь, искупают, пожалуй, некоторые погрешности формальных заимствований.
Илларион ошарашено выслушал филологическую абракадабру, Парфианов, глядя на него, расхохотался.
Про Шелонского забыли.
Парфианов вообще забыл о прошлом. Его просто не было. Его не отягощали воспоминания, не мучили фантомы и кошмары, дарованное ему Истиной умение понимать сокровенное, видеть смыслы и истоки бытия наполняло его счастьем.
Старик Лилиенталь за минувшие годы успел устать от телевизора и всё чаще просиживал — особенно погожими днями — на лавочке перед домом, жмурясь, разглядывая изгибы древесных стволов, скрытые яркой летней зеленью, наблюдая, как играют в песочнице детишки, что-то мурлыкая себе под нос. Он завёл себе полосатого кота, которому дал звучное имя Кантор, и порой их мурлыканье сливалось.
…В то субботнее утро Парфианов застал старика на привычном месте, но не в обычном, слегка заношенном костюме, а в новом, чёрном и — в безрадостном галстуке, с которыми контрастировала новая светлая рубашка, сохранявшая на груди следы заломов упаковки. Старик явно собирался куда-то, но не на торжество, ибо поприветствовал «своего юного друга», как неизменно называл Адриана, несмотря на все объяснения последнего, что ему давно звенит сороковник, грустно и скорбно. У Адриана в этот день были намерения прогуляться с Илларионом до книжного, помочь дяде в гараже и провести остаток дня на диване с книгой и пирожками, испечёнными сестрой монаха. Парфианов спросил старика, не купить ли чего, есть ли молоко, хлеб? Михаил Аронович так же невесело сообщил ему, что сегодня обедать и ужинать ему придётся в гостях. Сейчас за ним заедут.
— Надеюсь, банкет, Михаил Аронович?
— Увы, юноша, похороны. Самое печальное, ваш ровесник. Так страшно, когда умирают молодые. Я и ехать-то не хотел, расстраиваюсь, но отказать не могу. С матерью несчастного Вениамина я работал когда-то. Все наши соберутся. Не пойти нельзя.
Адриан посочувствовал старику. Похороны он ещё со дня гибели брата не выносил. Особенно ненавидел похоронные оркестры. Какой дурак это выдумал? И так душу саднит, так ещё эти трубы да скрипки.
Лилиенталь между тем апатично продолжил:
— Такая нелепая смерть. Он, отец сказал, всё жаловался на почки. Лечился в какой-то частной клинике, валютной, в Москве. И на тебе. Оказалось, что у него аппендицит был какой-то ретроградный. Воспалялся — и на кишечник спайки давал, — старик любил поговорить о болячках — и своих, и чужих. — А те всё от почек его лечили. А оно суть да дело — непроходимость кишечника, а там глядишь, пока кинулись — рак. В такие-то годы! Сам Шелонский-то ещё держится, а вот жена его рыдает, говорят, не переставая.
Парфианов, в ожидании машины выслушивавший старика просто из вежливости, неожиданно напрягся, сопоставив услышанное. «С матерью несчастного Вениамина…» «Сам Шелонский ещё держится…» Вениамин Шелонский? Как это?
— У меня знакомый такой был, учились вместе. Не он ли? Он местный?
— Да, его отец, Борис Михайлович, сейчас на пенсии, а раньше большой был человек, директор торгсина.
Парфианов потрясённо умолк, опустившись на скамью рядом с Лилиенталем. Сходилось слишком многое. Имя не истасканное, шансов, что он чего-то не понял или ошибся, не было. Старик, заметив, что Парфианов огорошен, предложил поехать с ним — это в центре, неподалёку. Парфианов не знал, удобно ли, не понимал, надо ли ехать, а, если да — зачем? Понять и окончательно убедиться, что человек, которого у него были все основания ненавидеть — мёртв? Книжник ощутил странную пустоту внутри. Нет. Ему было абсолютно всё равно, где пребывал Веня и пребывал ли вообще. Но почти бегом кинулся к гаражам, и минуту спустя вывел во двор свой Хантер. Обременять старика не хотел, к тому же, Бог весть, будет ли место в машине?
