Между тем, вера так утончила сознание, что он, безжалостно судя себя, полагал, что пал глубже, чем прежде. Минутами поддавался искушению считать всё, что с ним случилось, иллюзией и фантазией, временами становился ожесточённым и саркастичным, — но стать прежним уже не мог, чудо пережитого оставалось в нём.
Его терзала и не давала покоя божественная тоска. В подземельях его души клубился сумеречный мрак погоста, слышались погребальные стоны. Дух Господень отошёл, и как кровь из венного пореза — из него уходила жизнь. «Господи, не отринь меня! Сжалься! Благодать твоя — пульса биение. Ты — Свет во тьме моей, исповедание в молчании, радость — в скорби, покой — во смятении. Если я оскорбил Тебя — прости меня, сжалься, вернись…»
Илларион, как мог, успокаивал его. Подобные состояния преодолеваются только ясным пониманием того, что происходит. Это — испытание, его нужно тоже смиренно нести. Это промыслительно, это просто время, в течение которого личность должна безмолвно и кротко давать Духу работать с собой, терпеливо перенося неизбежные страдания. Книжник слушал, кивал головой, но не обретал покоя. Был на грани нервного истощения, его мучили бессонница и подавленность. Недостижимость утраченного угнетала.
Безблагодатный и пустой год усугубился страшным известием о смертельной болезни матери. Он полгода метался между городами, пока всё не закончилось. Но похорон почти не запомнил, — точнее, в памяти отложились только странные лица людей морга и кладбища.
В это же время с ним произошёл и странный казус. Адриан знал, что божественное и дьявольское всегда рядом, но дьяволу внимания никогда не уделял. Нечистый существовал где-то на периферии его сознания и никогда, кроме того, единственного раза после первой исповеди, не персонифицировался. После крещения Книжник почти забыл о своём единственном видении, но теперь снова начал ощущать его присутствие возле себя.
Все семь лет ему не снились сны, точнее, если и снились, то пробуждение напрочь стирало их. Мир его был чёток, конкретен и ясен. Теперь раскованное, порвавшее удила воображение, которого он семь долгих лет был, казалось, лишён вообще, вдруг проступило и заплясало свой разнузданный, безудержный, кошмарный танец.
Книжник перепугался. Что с ним? Его сотрясало. Внешне не происходило ничего особенного, но через его мозг вдруг заструились непонятные вихри, странные сюжеты невиданных повестей, старых позабытых легенд, странные люди и неизвестные лица вторгались в него, как к себе домой.
Книжник стал ловить себя на нелепом и бредовом ощущении. В нём снова роились прежние фантомы студенческих времён, он стал замечать, что сведённые воедино Бог весть из каких читанных им опусов, они враждуют между собой и дебатируют о Вечном, доказывают недоказуемое, творят чёрные мерзости, синтезируют философский камень, создают Голема, упиваются развратом и продают душу дьяволу…
Где-то за задворках памяти горели костры инквизиции, красавец-прелат в алых ризах швырял в пламя какие-то рукописи, спорил с одетым в короткий плащ человеком о церковных канонах, на Козьих лугах бесновались голые старухи, кто-то козлоногий играл на свирели, кто-то воровато подсыпал в вино белый кристаллический порошок…
Потом сцены менялись, и появлялись лощёные джентльмены в отменно сшитых фраках, со странными набалдашниками на тростях, юные розовощёкие леди в изысканных платьях, породистые лошади и старинные экипажи. За ними проступали странные лица омерзительной нечисти — оборотни, вампиры, вервольфы, суккубы, прикидывавшиеся добропорядочными гражданами, говорящими на чистейшем французском. Потом всё смешивалось в странный хоровод сильфид и эльфов, и кружилось в опустевшей душе, из которой ушла Истина.
Книжник сходил с ума.
…Он понял, что начал писать, лишь после того, как на рабочем столе компьютера появились и оформились первые главы его нелепого романа. Впрочем, после нескольких первых глав он утратил понимание реальности. Текст шёл через него — но кем был надиктован? Писал, тем не менее, вовсе не он — это Книжник понимал.
Он просто не мог такого написать!
