Первый роман был написан за сорок дней, Адриан запомнил изначальную дату — пятнадцатое февраля, Сретение. Только раз он остановился. Странные, невесть откуда вылезшие герои, вампиры, оборотни, волкодлаки, суккубы и инкубы, мечущиеся по страницам, как сумасшедшие, вдруг, основательно запутав действие, замерли. До этого он, поражённый и околдованный, только следил за их безумствами и не уставал удивляться маленьким книжным чудесам, то и дело происходящим с ним. Ему неожиданно открывались нужные файлы, в случайном письма приятеля находилась необходимая информация, шестисотстраничный фолиант распахивался именно на том месте, которое он искал.
Теперь вдруг всё затихло. Книжник методично, положив перед собой лист бумаги, разыскал ручку и за несколько минут разработал дальнейшую интригу до финала. Герои всколыхнулись и ожили, вновь заметались по страницам, творя непотребное, убивая, любя, молясь, погибая и воскресая…
«Чертовщина», подумал Книжник в итоге. Он распечатал написанное на принтере, и на несколько месяцев забыл про свой нелепый текст, правда, послав его Алёшке и дав почитать Иллариону.
Умные люди никогда не хвалят, просто одобряют. Оба его друга одобрили написанное, обронив несколько комплиментарных слов. «Занимательно», кивнул головой монах. «Ты стал писателем, Книжник», сказал Алёшка, но Парфианов только отмахнулся.
Вскоре Адриан перестал вспоминать о написанном и пылящемся на книжной полке романе, но конец года ударил его новой идеей, и новый герой вошёл в него, как в открытую дверь. Мессир Джеронимо Империали, трентинский инквизитор, даже не стучался.
Главы нового романа стали вспыхивать в голове ночами — утром Книжник только записывал их. Он так спешил, что не дал себе труда ничего узнать о поприще своего героя, однако неделю спустя принудил себя остановиться и разыскал трактаты об инквизиции. Труд Шпенглера и Инститориса он читал неоднократно, и сейчас просто освежил в памяти, нашёл тома Льоренте, раскопал десяток работ на католических порталах. Но читать времени почти не оставалось: герой торопил его, поминутно появляясь перед глазами, причём столь явственно, что Книжник начал по старой привычке вести с ним беседы. Мессир Империали, казалось ему, стоял за его плечом и иногда хмыканьем или хохотом отвечал на читанные Книжником пассажи в трудах Чарльза Ли или Роббинса. Потом исчез — и теперь хохотать над идиотскими суждениями горе-исследователей начал сам Парфианов, видя текст глазами героя.
Книга об инквизиции полностью проступила в шестьдесят дней, фабула была выписана, три сотни страниц лежали перед Книжником. Однако, в отличие от предыдущей нечисти, бесследно сгинувшей после первого романа, Инквизитор и не подумал исчезнуть. Книжник продолжал думать о нём: проступали новые эпизоды, новые повороты сюжета. Теперь он начал править текст в соответствии с инквизиционными реалиями, но исправлений почти не было: Книжника поразило, сколь верно он всё угадал, и как написанное совпало по духу с эпохой. Впрочем, он удивлялся недолго: ведь он сам ощущал себя человеком средневековья и Возрождения в куда большей мере, чем современником своего века. Ему ли не понимать Ренессанс?
Илларион прочёл текст его романа и покачал головой.
— А откуда ты узнал, что как звали главу ордена доминиканцев? Придумал?
— Нет. Я назвал его Паоло Диджелло, а потом раскопал на итальянском сайте доминиканцев имена всех генералов. Его звали Паоло Бутиджелла. А князя-епископа я назвал Энаро Элезио, а потом подумал, что я просто идиот. Итальянцы прошлого в революционных кострах не сжигали, имя можно найти. И нашёл. Бернардо Клезио.
— Странно.
— Ещё бы. Я точно что-то слышу через века, но не всегда точно, — жалко улыбнулся Книжник.
Сестра Иллариона любила литературу времён викторианской Англии, и как-то за чаем посетовала, что подобных романов мало, а ведь какой удивительный мир… Парфианов заглянул в роман Остин, которым зачитывалась Мария, и неожиданно оценил его композиционную пластичность и соразмерность. Третий роман он писал для Марии, взяв сюжетом реалии викторианской эпохи. Воображение не буйствовало, он писал хладнокровно и рассудочно, строя сюжет «как настоящий писатель».
Сказав себе это, он неожиданно расхохотался. Сам себе он казался писцом, секретарём-референтом иного мира, до того просто записывавшим чужой текст. Но теперь писал он сам, и работа доставляла ему немалое удовольствие: Парфианову нравилось укладываться в женский канон, творить по законам жанра, рисовать картинку времён далёких и безвозвратно ушедших. Ему хотелось выследить пути Провидения, невидимо направляющего людские судьбы, исследовать глубины помыслов героев, самому испытать воображаемые чувства.
Роман Марии понравился, и Книжник был польщён её похвалой.
