Через неделю после завершения романа его пожилая секретарша спросила, не нужны ли ему канцелярские принадлежности: степлеры, скотч, блокноты? Он покачал головой, однако, подумав, попросил новый блокнот, и она положила на его стол несколько штук. На одном из них Парфианов вдруг увидел фото старого замка. Излучина реки живописно окаймляла каменистый уступ, на котором, словно вырастая из него, возвышалось огромное строение с двускатной крышей и тремя небольшими островерхими башнями. Замок сохранял едва заметные следы многих переделок: некоторые окна были убраны и сровнены со стенами из терракотового камня, сходного с тем, что составлял береговые уступы. История тысячелетий, вызывая почтение и восторг, витала над ним. Сзади высилась поросшая лесом горная гряда, а перед замком струились зеленоватые воды безымянной реки.
До конца рабочего дня Книжник почти не отрывал глаз от изображения, чувствуя в душе странное томление. Он уже творил, мысленно населяя замок Сатаны, как он сразу окрестил строение, героями. Ещё неназванные и не очерченные эти герои уже шевелились в нем, шурша кринолинами и спеша выбраться наружу. Он задумался. Теперь ему захотелось рассказать историю — причудливую сказку о добре и зле, разыграть любовную авантюру, полную чудес и неожиданностей.
Как же… Дома его пригнуло к клавиатуре, и первой невесть откуда выползла на экран монитора прочитанная когда-то и давным-давно забытая фраза Ансельма Кентерберийского. Текст потёк, — грузный, тяжёлый, мрачный. Чёрный замысел растления чужой души материализовался во Франции времён Реставрации. Почему?
Книжник не знал этого и морщился. Написанное не нравилось ему, но любая попытка хоть что-то исправить не удавалась: текст на глазах становился кондовым, Парфианов чувствовал фальшь и удалял набросанные им абзацы. У монитора словно появился кто-то, на сей раз невидимый, но ощутимый. Повеяло чем-то смрадным, но всё тут же и прошло.
Книжник снова начал править текст, но ничего не входило. Наконец, устав воевать с неведомым духом творения, похоже, явным бесёнком, подчинился и покорно застучал пальцами клавиатуре. Стало легче, главы ложились на вордовский лист одна за другой. Два месяца он не поднимал головы, и жутковатая мистерия в замке Сатаны наконец проступила. У Книжника было мутное и тягостное ощущение подавленности и тоски.
Он осознал, что творя, пропускает через себя достаточно тёмные сущности. Они не могли не влиять на него. Он не становился убийцей, планируя убийство в романе, но сам помысел уже растлевал. В равной степени — оmnis cogitation libidinosa cerebrum inficit — «каждая сладострастная мысль вредила уму», а через него же их проходило немало. Как шутил один гаер: «Начни убивать постоянно — и скоро тебе покажется пустяком разбой на дороге. А там — покатишься по наклонной, глядишь, докатишься до распутства, потом начнёшь предаваться чревоугодию и нарушать посты. А оттуда, воля ваша, рукой подать и до забвения скромности, а там и вовсе, — перестанешь раздавать милостыню, начнёшь недостаточно благочестиво молиться и станешь дурно думать о ближнем. Всё начинается с мелочей…»
Но Книжник гаером не был. Написанное им самим не нравилось ему, было понимание, что он где-то ошибся, изменил Истине, но где — не видел.
Он привычно пришёл в воскресение в храм, но исповедь не облегчила души. Приняв Христовы Тайны, он взмолился о помощи, несколько минут, онемев и словно омертвев всем телом, стоял перед Ним. Глаза его встретились с глазами Христа, и вдруг в нём снова потёк его текст. Записанная им история вдруг странно перевернулась в нём, дьявольское повествование приобрело черты Истины — Книжник понял, где он ошибся!
Он улыбнулся, поняв, что переделка займёт считанные минуты, и будет касаться всего двух эпизодов и трёх реплик. Его тело оттаяло, и на минуту, заметив, что служба завершилась и прихожане устремились к кресту, он устыдился.
Господи! Люди приходили просить об исцелении от недугов и помощи в нищете, об утешении в скорбях и обидах, а он? Он, что врать, просил вдохновения, он хотел только новой идеи романа, который никому, кроме него, был не нужен. Он почти перестал думать о своих грехах, о спасении своей души, и при этом Господь снисходил к нему, слышал его ничтожный бред, помогал ему и поддерживал. Почему?
Прибежав домой, Книжник торопливо плюхнулся в кресло перед монитором и застрочил. Дьявольское содержание перекосилось, две сцены были переделаны, смысл романа изменился, став истинным. Парфианов улыбнулся, поднял глаза и тут заметил, что за окном расцвёл абрикос. Пришла весна.
