— Одарённость не есть талант, не путай. Сегодня талант даётся столь редко, что и понимание утрачено, и определения забыты. Одарённость — это дар, то есть подарок Господа, дарится она, как говорила Сова в известном мультике, «безвозмездно, то есть — даром» и — каждому. У меня, например, музыкальная одарённость и одарённость любовью к кошкам. Петь акафисты люблю и возиться с котом. А отец Виталий, тот любит с древесиной копаться на досуге — распятья вырезает. Ты вот на досуге стишки кропал. Только талантом тут и не пахнет. Всего-навсего одарённость. У меня сосед такой самогон делает, что коньяк французский отдыхает. Тоже ведь уметь надо.
— Ну, а талант?
— Это то, что даётся недаром и не даром. Не без основания и не бесплатно. Получивший раб должен его отработать, а рабский труд, как мы учили, не оплачивается, и всё, что наработал раб — принадлежит хозяину.
— И зачем это мне?
— Заткнись, урод. Кто тебя, раба, спрашивает? Избран — паши. Значит, Господь счёл, что тебе это по силам.
— Ну, а что такое гениальность?
Монах пожал плечами.
— Ни разу не видел и не слышал. Что толку рассуждать о неизвестном? Гениальность сегодня — призрак. Вроде, есть свидетельства, что кто-то где-то видел, но как только захочешь увидеть сам — самум пустынь и голые барханы. Кто говорит, что это свихнувшийся талант, кто-то считает, что талантливая свихнутость. Ты сам хоть одного гения видел?
Парфианов покачал головой. Нет, не довелось.
— Последний великий человек, по-моему, умер в 1821-ом. Я имею в виду, хоть это и не патриотично, Наполеона. В нём величие ещё иногда было человечным, а человечность проступала величаво. Чтобы сломать его, потребовались соединённые усилия всей Европы. Минувший же век, увы… Нет, великие-то были, но всё как-то… то недочеловеки, то нелюди, а то и просто — людоеды.
— То-то и оно. Итальянец был последним, кто верил в Бога и понимал, Кто дал ему корону.
— Ладно, будем считать, что ты меня утешил.
Илларион почувствовал в словах Парфианова невысказанный упрёк, но это не побудило его высказаться милосерднее.
Адриан, впрочем, этого и не ждал. Если он был стоиком, то Илларион — спартанцем, и дожидаться от него сентиментальности было столь же разумно, как ждать проявления пылких чувств от гранитных монументов. Монах методично читал все романы Парфианова, оставаясь абсолютно равнодушным к их стилистике и литературным достоинствам, но критиковал то, что казалось ему недостаточно патриотичным и православным.
— Бросай ты своих инквизиторов, демонологию, шабаши нечистой силы в старых замках, иезуитские коллегии, протестантских священников и англиканских богословов, и начинай писать о России.
Книжник морщился. Его мнение о западной церкви совпадало с мнением святых отцов православной церкви, пока он читал только отцов православной церкви. Когда прочёл жития католических святых, «Подражание Христу» Фомы Кемпийского и отрывки из Аквината, который ещё не был весь переведён, он вообще не понял, о чём говорят критики католицизма. Он не находил в первоисточниках тех цитат, на которые у нас ссылались, или находил, что смысл цитат странно искажён.
Книжник не был сторонником экуменизма, но считал необходимым поиск понимания, которое даётся глубоким изучением предмета. Нужно больше знать друг о друге, не выносить поспешных суждений и стараться искать не различие, но единство. Ведь ищущий рознь — найдёт рознь, ищущий общность — найдёт общность. «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падёт…» Но как много было желающих разделять Христово царство! А кому это выгодно? Дьяволу. Книжник не хотел помогать ему.
Он не хотел впускать в душу пренебрежение и ненависть к братьям по вере, не делить Царство Христа надвое и натрое. Если они неправы — надо вразумлять с любовью, надо смиренно выслушать и их аргументы, и вдумываться в них, а не отвергать с порога, книги же Гарригу-Лагранжа, Эрнеста Элло, Альфреда Бодрийяра, Пьера Батифоля, Анри де Любака, Этьена Жильсона и Жака Маритена он находил весьма глубокими и, бесспорно, христианскими. В них поднимались вопросы, ответа на которые в православии он не находил, а иная стилистика позволяла иногда увидеть проблему под иным углом.
