А там было желание, отчаянное и последнее, найти кого-то, кто понимал бы его, найти кого-то, кто разделял бы его мысли и стремления, настоящего, того, для кого не нужно было бы приукрашивать правду, того, для кого у каждого поступка были последствия, кого-то…
Александр Трифонович был чертовски одинок. Каждый раз, выкуривая сигарету, он старался примириться с текущим положением дел и тем, что уже никогда в его жизни не появится кто-то по-настоящему близкий. Он достал несколько старых тетрадей, тех самых, в которых он начинал работу над «Василием Тёркиным». И стал перелистывать.
– Эх, Василий, Василий… Люди так любят тебя. Знаешь, даже несмотря на войну, несмотря на все тяжёлые времена, я никогда в жизни не был так счастлив, как когда писал тебя. Ты один понимал меня, Вася. Ты уж прости, что я не продолжил твою жизнь в этом мире. Посмотри, мы не нужны ему. Этому миру нужна твоя слава, но нужен ли ты этому миру, как думаешь, Вася?
Старик сжал свои бумаги и расплакался. Одинокий, ненужный старик. Глупый, мечтавший принести в этот мир крупицу добра, и во что же оно превратилось?
Писатель перевернул страницу, на следующей лежал конверт с письмом. Александр Трифонович прибавил свет в газовой лампе, надел очки и развернул письмо. Что-то упало на деревянный пол и покатилось за шкаф.
«Товарищ редактор, я уже писал вам однажды и просил передать Василию Тёркину мои пожелания скорейшего выздоровления. В этот раз, хоть и знаю, что Василий отказывается от всех наград и орденов, прошу Вас, передайте ему этот камень, который я приложил к письму. Удивительная история приключилась при штурме Кёнигсберга: мы фашистскую тварь к ногтю прижали в дворцах их, а они, уходя, заминировали всё. Вот и подорвались. Меня взрывной волной отбросило прямо в стену, и тут гад один вылез, с ножом на меня бросился и прямиком грудь мне пробил, нож застрял! Дальше я извернулся, застрелил гада этого. Но от ножа знаете, что меня спасло? Ваша поэма, товарищ! Вася спас меня, я её у сердца хранил, от дождя оберегал, вместе с письмами матери, это она мне отрывки присылала. Потом город мы взяли, а там, где этот фашист на меня напал, мы, когда мины обезвреживали, там стену снесло, представляете, а там клад! В общем, всё мы отдали, всё народу уйдёт, а этот камушек я припрятал. Тёркину передайте, пожалуйста, за то, что жизнь спас. Пусть помнит, лейтенанта помнит.
Искренне ваш
Виталий Дымов».
Старик протёр очки и улыбнулся, потряс письмом в воздухе.
