— Мы тоже не хотим, — улыбнулась Яна и вышла из авто.
Кочергин снова глянул на Настю. Она лишь молча слабо улыбнулась. Кочергин мысленно попросил её остаться в машине, и если что, вызвать подмогу. Вроде бы она поняла, и тогда сыщик выбрался из салона. Прошёл к подъезду. Привычно открыл домофон своим волшебным ключом. Стоило лишь прикоснуться к месту для считывания чипов, и дверь тихо отворилась.
Яна смело прошла вперёд, но уже на первом этаже Кочергин придержал её за локоть и отодвинул за спину. Яна недовольно фыркнула.
Кочергин прикрыл глаза и сквозь серое кружево ресниц увидел, как ноги Элины бегут по ступенькам. Тонкие шпильки, изящные лодыжки в замшевых сапожках. Вверх по лестнице на носочках. Быстрее, быстрее, цоканье по площадке, и снова вверх. Перебирают маленькие стопы в чёрной обувке. Снова цоканье, мелкие шажки. Поворот, и опять вверх.
Испарина от страха. Слабый запах пота примешивается к аромату духов. Элина чуть запыхалась. Она, конечно, выносливая барышня, только вот недавно она ещё и вынесла из квартиры спонсора дорогущую картину, которая норовит прикончить каждого, кто на неё посмотрит.
Наконец шаги останавливаются, и в скважине замка скрежещет ключ. Прерывисто дыша, Элина забегает в прихожую, захлопывает дверь. Пару секунд стоит в тёмной маленькой прихожей, глубоко дыша.
— Надеюсь, нас никто не видел, — прошептала Яна.
Кочергин поморгал. Где это они? Тёмное маленькое помещение. Пахнет пылью, Элиной и какими-то химическими ароматизаторами.
— Может, свет включим, а то темно уже, — произнесла Яна, осматривая квартирку, где Элина зарабатывала, раздеваясь перед камерой на потеху состоятельным персонажам с липкими ладошками.
— Не включай, — тихо сказал Кочергин. Вдохнул, выдохнул.
Даже находиться в одной квартире с этой проклятой картиной тяжеловато. Но не торчать же в прихожей до утра. Так что Кочергин медленно двинулся в комнаты. Маленькая спаленка, видимо, служила кладовкой и реквизиторской — всё завалено пёстрой одеждой, пакетами и коробками. А вот вторая комната, что побольше, очевидно, использовалась как студия. Огромная кровать-аэродром с шёлковыми покрывалами, шторы со складками, камера на штативе.
Махровый ковёр. Пылесборник, от которого хочется чихать. И пахнет красками с костной пылью и гарью.
Кочергин отошёл на пару шагов, аккуратно встал на пол, чтобы не наступать на ковёр.
— И где эта картина? — спросила Яна. Судя по запаху, у неё тоже от стресса выступила испарина.
— Под ковром, — просто ответил Кочергин, глядя на серую синтетику, изображающую шерсть.
— Всего-то? — фыркнула Яна, больше для вида. На самом деле её здорово потряхивало.
Кочергин присел на корточки, осторожно приподнял угол ковра. Пыльный пол с точечным узором изнанки. Наконец показался светлый краешек холста. Сильно пахнуло красками, затхлостью, тленом, слезами и палёным белком. Яна коротко вдохнула.
— Не смотри, — шёпотом посоветовал Кочергин. Зажмурился и отогнул ковёр.
Хотелось зажать нос. Несло жжёнными человеческими останками, древесиной и живой кровью.
— Я всё про тебя зна-аю, — мелодично пропел звонкий девчачий голосок в отдалении, и захотелось отвесить его обладательнице затрещину. — Гнусный мелкий человечишка! Неуда-ачник!
Кочергин зажмурился сильнее, так что перед глазами радужные круги поплыли. Сквозь них вприпрыжку бежала девчонка в светлой шубке. Да это же Влада. Влада, которая плевать хотела на дурака-папашу. Она же высмеивает его перед подружками, изображает, как он чавкает, обзывает хряком. Корчит рожи, кривляется, показывая, как он ходит. Ей же от него нужны только деньги. А когда она вытянет всё до копейки, просто сдаст его в дом престарелых, а то и вовсе отравит.
— Твоя жена — просто старая кошёлка, — снова прозвенел голосок. — Она тебя ненавидит, изменяет с кем попало. А ты, дурачок, не видишь! Думаешь, она до ночи в своей стоматологии сидит? А вот и нет! Она своим любовникам рассказывает, какой ты урод и тупой неудачник! Что ты давно ничего не можешь! Они ржут над тобой! Кувыркаются и опять ржут!
— Да заткнись уже! — рявкнул откуда-то разъярённый женский голос.
В ответ раздался мерзкий девчачий смех, и появилась девчонка в шубке и шапочке. Она поднимала фарфоровое личико, заливаясь хохотом. Противный ротик растягивается в улыбке, а в ушах аж звенит. Да чтобы ты провалилась, гадина мелкая! Кочергин увидел свои руки, резко сдавливающие горло девчонке. Упруго под ладонями, пальцы всё крепче сжимаются, сминая мех воротничка и заодно мягкое детское горло. Девчонка хрипит, хватает ртом воздух.
— Убийца! Убийца! — несётся эхом со всех сторон. Будто толпа скандирует. — Смерть детоубийце! Виновен! Виновен!
Тысяча рук хватает Кочергина со всех сторон, ему рвут одежду и царапают кожу. Все орут, норовя его пнуть или ударить. Кто-то плюёт ему в лицо. Вот уже и плаха появилась, на ней болтается петля на тонкой верёвке. Снег забился под брюки, виселица всё ближе, кожу на лице саднит от кровоточащих царапин.