– Вы правы, Ханна! – не стал отрицать Геббельс. – Как бы то ни было, неизвестность переносить ужаснее, чем внезапный конец. Я и Магда давно махнули рукой на свою судьбу, но его судьба для нас небезразлична. В нём, точнее, в его воспоминаниях, мы всегда будем жить. Бедный юноша! Он ещё не оправился от раны в бедро, но условия в американском плену более или менее сносные. Ему очень повезло, что он не попал в плен к русским, находясь у них, он бы не выдержал скотского обращения с собой. Я надеюсь, что этот конверт, в котором изложены наши пожелания ему, дойдёт до него. И вы к этому приложите руку.
– Обещаю вам, доктор Геббельс, что оно так и будет!
– Вот и замечательно!.. Моя нога причиняет мне много страданий. Я бесконечно думаю о ней, и это отравляет мою радость, Ханна, когда я среди людей. Но лишь Магда понимает меня и сочувствует. Вместе мы прожили много лет, вместе и умрём. Смерть избавит нас от боли, причиняемой жизнью.
– Но у вас двоих есть ещё время подумать, прежде чем решиться на подобный шаг! – в голосе Райч слышался безнадёжный призыв к разуму.
– Для нас всё кончено, – трагическим голосом утверждал Геббельс. – Жизнь так жестока и ужасна. С рейхом кончено – окончательно и бесповоротно. Мы не станем продлевать ход часов страха и надежды, а совершим самоубийство. Умрёт фюрер, умрём и мы. Одно без другого, как нам видится, немыслимо. Спасибо, что ты принимаешь близко к сердцу наши намерения. Встретишь Харальда, обязательно обними его за нас и передай на словах ему наш последний привет.
Культ смерти был орудием его пропаганды. И уверив Райч в том своём мнении, что они умрут, Геббельс театрально развернулся и проковылял к двери, которая после его ухода осталась открытой, как и сам вопрос о его участи в стенах бункера.
