Открыв глаза, она увидела около себя двух медсестер, любопытно и брезгливо разглядывающих ее. Лида по-прежнему лежала на полу, руки ей никто не подал. А откуда-то сверху раздался голос заведующей:
— В общем, так, милая. Вот тебе направление на аборт…
Внезапно Лида осмелела. Едва ли не прыжком поднялась с пола:
— Что? Моего малыша на куски резать? А потом из него кремов на ваши физиономии понаделать? Не выйдет!
Сбегая по лестнице, думала: «Ну и что, нагрубила — так они не лучше себя вели. Это все ошибка, надо Антону сказать скорее».
А через час она мчалась по ночному парку, задыхаясь, спотыкаясь, обливаясь слезами. Антон, Антоша. Предатель. Бывший наркоман, прекрасно знавший о своих смертельных диагнозах. Так поглумиться над самым святым, что для нее существовало! Так, может, пропадай все пропадом…
Она остановилась. И почувствовала, как малыш повернулся, толкая ее под ребро. Значит, надо жить! Она впервые за долгое время перекрестилась. И пошла по направлению к дому.
Дверь была не заперта. Антон сидел за столом с бутылкой и стаканом. В углу замер, съежившись, Герка. Лида решительно направилась к шкафу, сгребла вещи Антона в чемодан и выставила за дверь. «Муж» пытался что-то возразить. Лида рывком вытащила его из-за стола и вытолкнула на лестницу. Швырнула вслед и бутылку, и стакан. Поняв, что произошло, Герка радостно засмеялся. Лида из последних сил сдерживала слезы.
…— Изгои мы с тобой, сынок, — зачем-то повторяла Лида, поправляя кружевной уголочек детского конвертика. Давно позади были мучительные дни в роддоме, где ее называли не иначе как «наркоманка», где к малышу боялись подойти медсестры, где в настоящий ступор на несколько дней поверг ее случайно услышанный разговор двух врачей: «Ну вы же понимаете, этот младенец не жилец. Порок сердца плюс столько болезней, таких тяжелых!» Однако малыш жил, в неполных два месяца он вовсе не отставал в развитии от сверстников.
На руках с новокрещеным сыном она подошла к храмовой доске объявлений — посмотреть, когда ближайшая служба. И увидела рядом с расписанием приглашение паломнической службы — в Ташлу. Ташла! Лида столько читала о великих святынях этого села. Сколько раз она хотела поклониться чудотворной иконе Божией Матери, окунуться в источник. Антон тоже говорил, что хочет поехать. Лгал, наверное… а может, и нет…
…— А вдруг автобус не поедет в такой мороз? — спрашивала молодая паломница у водителя.
— С Божией помощью — поедем, — уверенно заявил пожилой шофер.
Он хотел еще что-то добавить, но вдруг замолчал от удивления: к их группе направлялась молодая бледная женщина в легком пальтишке, держа на руках тепло укутанного младенца. «В такой-то холод!» — произнес кто-то.
— Болеет? — сочувственно кивнула на младенца одна старушка.
— Болеет, — ответила Лида.
Малыш в дороге вел себя на удивление спокойно. А когда Лида распеленала его и окунула в источник, паломницы ахнули: ребенок улыбался!
На обратном пути малыш мирно спал. Задремала и мать, счастливая и усталая, не зная, что самое важное еще впереди. Что в ближайшие годы детские врачи, произнося заветное слово «Чудо!», будут один за другим вычеркивать страшные диагнозы из карточки ребенка. А в два годика малыш, еще не научившись толком говорить, вдруг поднимет головушку с золотыми кудряшками, посмотрит на икону Божией Матери и затянет нежным голоском: «Богородице Дево, радуйся…»
Ребенок снова у бабушки. У ее матери, в смысле. А она, как девочка, послушно оставила его и ушла бродить по улице.
«Алена, Алена», — говорила она, обращаясь к себе как бы со стороны. Это осталось с детства. Будто другой человек зовет тебя, зовет ласково, но настойчиво: «Алена, Алена!» Так легче успокоиться, сосредоточиться, взять себя в руки. Но опять не получается, опять картинки недавнего прошлого встают перед глазами одна за другой.
Вот они с мужем, совсем молодые. Они просто радовались друг другу. Просто им было хорошо. Мама была против Сережи, против свадьбы, вообще против замужества дочери. В день свадьбы по ее настроению можно было подумать, что в семье кто-то умер. Сестренка-подросток вообще сбежала подальше от семейных свар. Родственники мужа не могли не заметить, что новая родня вовсе не стремится быть родней, обида осталась и вымещалась в последующие годы на самой Алене.
Ожидание ребенка. Мать умоляет, мать угрожает, мать требует, чтобы дочь сделала аборт. И главный довод: плохое зрение! больные глаза! тебе нельзя! Сережа приходил с работы уставший, теща набрасывалась на него: ты убьешь мою дочь! Ссоры выматывали, супруги переживали, нередко уже и между собой начинали переговариваться на повышенных тонах. Мирились, Алена плакала, после слез она все видела как будто через смятый целлофановый пакет, как через пелену, муж жалел ее, во сне они оба по-детски всхлипывали, как потом будет всхлипывать недоношенный Данилка.
