«Алена, Алена», — звала она себя, сидя на старой дощатой лавочке. Рядом был забор, огораживающий храмовую стройку, оглушительно ревел трактор и гремели отбойные молотки, но она будто не слышала. Будто и слух становился у нее — целлофановый.
Парк, любимый парк. Вспоминалось детство. Подружка Катька, с которой они лазили по деревьям. Катьке, чтоб она не лазила, велено было на улицу ходить только в юбке — чтоб постыдилась кверху ногами на ветке висеть. А Катька напяливала под юбку шорты и преспокойно сидела на дереве вместе со всей честной компанией. Катька была из неверующей семьи, а Алену верующая бабушка тайком от родителей научила молитве «Богородице Дево, радуйся», и девочки вместе, скрывшись от остальных, шепотом читали эту молитву — даже не понимая зачем. Пару слов молитвы Алена запомнила неправильно — но Богородица, наверное, не рассердилась? Теперь Катька замужем и работает где-то при храме в городе, так что уж точно знает, как правильно там читается. Алена тоже теперь знает. Успела прочитать в бабушкином молитвослове, пока мама не нашла и не выбросила в помойку. «Мама, я крещеная?» — спросила тогда Алена. «Еще не хватало!» — ответила мать.
Целлофан в глазах мелькал, посередине аллеи вырисовался силуэт… Катька! Не может быть! Длиннющая юбка, платок развевается, Катька машет своим неизменным молодежным рюкзаком. Вот ведь человек, не боится косых взглядов, как хочет одевается, живет — как считает нужным.
— Алена! Сколько лет, сколько зим! Солнышко, ты чего, чего плачешь?
Алена подняла глаза и вдруг сказала:
— Я хочу креститься.
С Катькой говорили долго. О Боге, о вере, обо всем. Алена впервые призналась, как казнит она себя за предательство, как тоскует по мужу. Как тяжко, что сын растет без отца. Как поздно поняла она, что никакие деньги, тряпки и даже никакие в пылу ссоры брошенные обидные слова не могут быть причиной рушить семью, созданную в любви.
Решили, что назавтра Алена поедет в Катькин храм — а храм-то какой! Святых Константина и Елены! Не иначе как святая Елена сама молится за нее! Возьмет с собой сынишку, вместе крестятся.
Весь вечер Алена, запершись в комнате, читала книги, которые перекочевали к ней из Катькиной безразмерной сумки. Она радовалась, что-то как свежий ветер пробегало по ее сердцу. Она чувствовала, что хочет, бесконечно хочет быть вот в этом мире, который открывался ей со страниц. Откуда-то взялась решимость — она открыла дверь, вошла к маме и сказала:
— Мы с сыном завтра едем креститься!
Мать посмотрела на нее и процедила:
— Иди спать.
Наутро Алена проснулась, надела домашнее короткое платьишко, посмотрела на часы и ахнула: надо ехать! Так, надо взять платок, сумку с деньгами, одеться, собрать сынишку, который спал в бабушкиной комнате…
Она вошла в зал:
— Мам, ты мою сумку не видела?
— Видела. Она у меня в комнате.
Алена направилась туда, но мать встала у нее на пути.
— Мама, мне некогда, мне ехать пора!
— Никуда ты не поедешь. Ни сына, ни денег я тебе не дам. Позорить меня ты не будешь!
Алена попыталась проскользнуть в комнату, откуда доносился голос ее сестры и озадаченное гуление малыша, но мать отшвырнула ее к стенке.
Глаза застилались слезами. Алена поняла: заплакать сейчас — значит, ослепнуть на какое-то время и вообще никуда не добраться. Волевым усилием удержав слезы, она повернулась к своей комнате, поймала удовлетворенный взгляд матери.
И тогда она поняла, что делать.
Она развернулась и бросилась ко входной двери. Странно: она была открыта. Не дожидаясь лифта, Алена помчалась, спотыкаясь и поскальзываясь, по ступенькам с восьмого этажа, а вслед ей неслись крики матери.
На остановке ее ждала Катька.
До храма — час езды на маршрутке. Обессилевшая Алена, держа подругу за руку, вошла наконец в бревенчатый храм. В какой-то момент отступили все переживания и тревоги. Ей казалось, что она вступает в сказочный мир, в котором когда-то родилась. Купель с горящими свечами, добрый и ласковый старенький батюшка, строгие лики на старинных иконах — неужели это все наяву?
— Крещается раба Божия Елена…
И в этот момент будто внутри что-то разжалось, и кто-то за нее — та самая Алена, которую она столько звала? — заплакал беззвучно, обильными крупными слезами. Слезы лились потоком, и впервые в жизни глаза не болели, не горели огнем и не превращались в мутный целлофан. Она также явственно видела и батюшку, и иконы, и ревущую от радости Катьку. И… еще Кого-то рядом. Того, Кто обещал утешать и укреплять, отныне и навсегда.
Колокольни у храма еще не было. Но когда батюшка вынес Святые Дары, Алена отчетливо услышала колокольный звон. И, судя по тому, как все встрепенулись, — не она одна.
После крещения подруги подошли к церковному прилавку. И Алена сказала:
— Кать, а… Сережа?
Катька поняла ее.
— Ален, вот ты сейчас совсем-совсем чистая, Господь тебя очистил, и ты совсем рядом с Ним. Молись. Молись сейчас. Молись изо всех сил.
И Алена молилась. Потом записала молебны — святителю Николаю, Адриану и Наталии, Петру и Февронии, Кириллу и Марии…
