Ресторан Эухенио занимал только часть двухэтажного здания. На втором этаже «локали» сдавались каждый месяц новым арендаторам, пустовала до недавнего времени каморка под лестницей — на данный момент он пустил туда своего нового официанта, чтоб парень поменьше опаздывал на работу, — и пустым оставался просторный «локаль» по ту сторону ресторана. Эухенио уже думал, что хозяин здания не найдет себе клиентов, как вдруг однажды к помещению подъехал грузовик с стройматериалами, и из кабины вышли темнокожий водитель, явно довольный дорожной беседой, и европеец — с бородой и в одежде, явно рассчитанной на долгий и пыльный труд. Был день, и Эухенио, который в это время обычно отпускал работников и закрывал ресторан, чтоб пообедать наедине с огромным телевизором в баре, вышел встретить нового соседа. Он с удивлением — на витрины для товара не похоже! — оглядел доски, которые уже кое-как разгружали черные как смоль грузчики, и зашел в помещение. Новый сосед поприветствовал его, обнаружив грамотную речь, хотя и с сильным акцентом.
— Это что же такое здесь будет? — поинтересовался Эухенио.
— Здесь будет храм. Я русский священник, — был ответ.
Эухенио такого поворота не ожидал. Католических храмов в этой стране было немало, он считал их нелепыми по сравнению с хранящими историю храмами Испании. В этом районе больше всего было «пятидесятников», которые на своих собраниях, как смеялся Эухенио, кричали до хрипоты и скакали так, что страдали мигренью хозяева магазинов с нижних этажей. Из русских, говорящих о Боге, он знал тут только «иеговистов»: их испаноязычные коллеги называли себя «тестигос де Хэова» и наскоро обучали русских единоверцев — в основном молодых девушек — государственному языку. Религиозными девушками Эухенио не интересовался — в отличие от девушек местных, которым он оказывал внимание гораздо большее, чем его друзья, находящиеся в столь же почтенном возрасте, — поэтому двери ресторана на призывы очередной двоицы «поговорить о Боге» уже давно не открывал… Так что русский храм, да еще и в таком помещении, — это было удивительно.
Эухенио на всякий случай отрекомендовался сразу как можно шутливее и безразличнее: сам-де учился по молодости в духовном заведении, но потом предпочел дам и вино, поэтому вряд ли… Однако клиентов в этот день долго не было, а поговорить очень хотелось, да и никаких новшеств в окрестностях, несмотря на туристическую направленность района, не было уже давно. Так и повелось: вечером, когда священник уставал от работы по превращению досок красного дерева в иконостас и храмовую утварь, Эухенио звал его к себе на кофе и заводил разговор. Собеседник с радостью рассказывал о своей жизни на родине и о служении, показывал фото храмов и монастырей в далекой холодной России (Эухенио комично изображал, как он замерз от одного лишь вида фотографий, и лишний раз переспрашивал, не нашлись ли благотворители, способные построить в этой стране церковь, чтобы не ютиться в «локале»), расспрашивал об Испании. Потом — когда сквозь витрину «локаля» проглянул самый настоящий по убранству русский храм — на службу начали приезжать люди, а священник привозил свою семью: супругу и двоих детей, быстрее самого Эухенио болтавших по-испански. Мальчик и девочка — один с темными волосами, другая со светлыми, они в первый же день научили Эухенио песенке про dva veselyh gusya — оказались веселыми сорванцами и, к радости Эухенио, любящими футбол (особенно девочка). После всенощной, когда за стеной заканчивались диковинные для европейца песнопения, ребятишки прибегали к испанскому соседу, и тот включал спортивный канал, торжественно объявив перед этим: «Футболь!» Пожилые друзья — владельцы местных отелей и других заведений — быстро привыкли, что во время трансляции решающих матчей из-за барной стойки всякий раз торчат две макушки — одна светлая, другая темная, а Эухенио в фартуке официанта гордо и весело несет туда пару бутылок газированной воды.
