Увидев супругу русского батюшки, Эухенио поймал себя на том, что смущен. Посмотрев на детишек батюшки, он решил для себя, что тот, кто может быть отцом — «падре» — в простой семейной жизни, легче может дать совет своим семейным прихожанам в качестве приходского padre. Однако он был воспитан в той традиции, что священник не должен быть женат, и наличие супруги у человека, предстоящего перед Святыми Дарами, вызывало в душе странные чувства. Впрочем, Эухенио быстро привык к соседству «русской сеньоры», которая вместе с прихожанками прибиралась в храме, украшала его к праздникам, развешивала первые прибывшие из России иконы, встречала приходящих, занималась с детьми прихожан. Маленькие что-то рисовали, старшие читали старинную вязь букв в книгах с золотым тиснением, одну из которых Эухенио как-то взял посмотреть, но чаще они с детьми что-то обсуждали, то смеясь, то задумчиво. Ей он тоже попытался рассказать, что мог бы быть священником, но…Еще не дослушав, что именно «но», она внезапно открыла свою сумку, в которую обычно умещались ноты для службы, пара книг, альбомы и пластилин для ребят, достала оттуда деревянный крест на простой тесьме и протянула ему. На крестике значилась надпись: «Jerusalem». Что-то шевельнулось, дрогнуло в груди Эухенио, он поблагодарил и положил крестик в нагрудный карман. Может, на секунду вспомнились рассказы крестной, сейчас уже престарелой, но еще крепкой здоровьем и постоянно молящейся в своем уголке со статуэтками, о паломничестве на Святую Землю, может — затеплились огоньком в памяти детские рождественские истории и огоньки на деревьях у городской церкви.
Подарок «русской сеньоры» он нередко рассматривал в ближайшие дни. Дни шли обычные, как всегда солнечные и жаркие. И только один день выпал из череды, неподвижной и неизменной, как болотце с мангровыми зарослями через дорогу от ресторана, где жили крикливые цапли.
А началось все с того, что официант снова опоздал. «Вот как он умудрился? — кипятился хозяин. — Как? Быть в том же здании — и?» Работник его раздражал и казался глупым и нелепым, как недавно увиденный местный дятел: тот дятел, красивый, с красной головой и желто-пятнистого леопардового окраса, сосредоточенно и безуспешно долбил клювом… железный столб.
Отчитав работника, который, как показалось Эухенио, кинул на него злобный взгляд, хозяин вышел на улицу и увидел, как от храма удаляется человек в оборванной одежде, неся под мышкой новые брюки, а в руке — обувь и пакет с едой. Священник поднял руку и перекрестил его вслед.
— Благотворительность? — улыбнулся Эухенио, махнув в сторону ушедшего.
— Да беда тут у человека, — объяснил священник. — Приехал в поисках заработка, видимо, как и многие. А тут — работы нет, жилья нет. Зато спиртное есть и можно под открытым небом прожить. Вот сейчас понял, пить бросил, пришел…
— Вспомнил про Бога, когда есть нечего стало? Вечная история.
— Да нет, работу ищет. С ним ребенок живет.
— Как ребенок? А мать где? Сбежала от такого красавца?
— В другой стране мать, говорит.
— Обманет он вас, повадится теперь ходить.
— Ребенок-то есть, ему где-то и на что-то жить надо. Тут не до выяснения, что и как. Они уже в тюрьме побывали. Здесь же не церемонятся, его в камеру и ребенка в камеру. Хорошо, работники сердобольные попались — ребенка хотя бы кормили, а ребенок ему оставлял поесть.
— А, это да, здесь в тюрьму лучше никому не попадать, некому кормить — сиди голодный, камеры — грязь, вонь, друг на друге сидят… ух! (Эухенио передернулся.) Слушай, падре, а давай-ка его в каморку поселим, где у меня работник сейчас живет. Она, конечно, на жилье для ребенка не годится, но все же не на улице. А работнику я прямо сейчас скажу… Нет-нет, не волнуйся, падре, у него есть где жить.
Священник поблагодарил соседа и вернулся в храм. Пожилая прихожанка вытирала пыль с книжных полок, а батюшка направился продолжить уборку в алтаре.
Эухенио задумался, действительно ли стоит помогать неизвестному пьющему чужестранцу. С одной стороны, сколько раз он сам говорил священнику, будто не встретил никого в церкви, кто бы по-настоящему проявил милосердие к ближнему, а священник все удивлялся, как же удалось не встретить, и говорил о том, что каждому следует предъявлять требования прежде всего к себе, — и чем он, Эухенио, теперь будет лучше «церковных», если откажется от своих слов? С другой стороны — кто этих бродяг знает, пусть и с ребенком… Но тут из дверей ресторана вышел все тот же официант. Зевая, он встал поближе к стене и закурил. В рабочее время, когда до открытия ресторана остались какие-то полчаса.
— Эй, ты! — закричал Эухенио, отбросив последние сомнения. — Иди забирай свои вещи из комнаты и увози их домой, все равно бездельничаешь! Освобождай мне комнату и возвращайся работать.
Парень выронил сигарету:
— Что? Мне выезжать?
— Иди-иди, выезжай. И не мусорить тут. И скажи спасибо, что не уволил тебя до сих пор.
Парень, странно шатаясь, пошел к обочине дороги и склонился над грудой камней, лежавшей там.
