Все, что произошло дальше, казалось Эухенио происходящим не с ним, а с кем-то другим. Или, например, в кино. Парень обернулся к нему с перекошенным от злобы лицом и метнул в него большой камень. Сильная боль сковала руку, на землю закапала кровь. Следом полетел другой камень. Эухенио инстинктивно бросился к дверям храма — за защитой, как в детстве, когда просыпаешься от страшного сна и просишь Деву Марию защитить тебя от теней, что мерещатся в ночной темноте… Камень угодил в стекло большой витрины, заменявшей стену, стекло обрушилось, раздался крик женщины в храме.
Священник выбежал из алтаря. Он подхватил почти упавшего Эухенио, женщина сорвала с себя платок и принялась бинтовать окровавленную руку. К месту происшествия уже подтягивались зеваки, охрана магазина напротив запоздало сообразила, что творится, и громко вызывала полицию по телефону. А священник вдруг встал — и помчался к каморке, по направлению к которой убежал нападавший.
Вовремя! Дверь каморки открылась, и парень выбежал оттуда с воплем: «Где он?! убью!» Глаза его были налиты кровью, в руке он держал мачете.
Священник бросился парню наперерез, загородил путь:
— Нет! Не смей. Хочешь убить — убей меня.
Парень замахнулся оружием — и вдруг затрясся всем телом и разрыдался, как ребенок.
Священник и обнял его, как обнял бы дитя. Расцепил его пальцы, судорожно сжавшие рукоятку мачете, взял оружие и поставил его за перила лестницы, где оно могло остаться незамеченным. Но было поздно: прямо напротив них развернулась с воем сирены машина полиции.
Полицейские бросились к нарушителю, но священник встал между ними и парнем. Положил ему руку на плечо:
— Я поеду с тобой в тюрьму, брат.
В участке в этот день творилось странное. Местный житель напал на гринго — это бывает. Но чтоб местный парень приехал за руку с белым священником и цеплялся за него, как младенец за отца, и громко плакал, что хозяин его обижал, а потом еще приехал весь окровавленный белый пострадавший только для того, чтоб отказаться подавать заявление! И что делать с этой веселой компанией? Тучный полицейский с кожей цвета шоколада уже полчаса утирал пот со лба. Так что когда в дверном проеме показались полная заплаканная женщина в традиционном наряде и сухонький понурый старичок — родители преступника, — полицейский облегченно вздохнул, лично указал все еще дрожавшему парню на дверь и налил себе стакан воды. Потом отставил стакан и допил воду из горлышка, до дна.
— Совсем глупый, — говорил Эухенио вечером, допивая очередной стакан рома. — И наглый. Я его все-таки уволил! А что мне с ним делать — вон чего мне устроил! — И покачал рукой на перевязи под сочувственный ропот посетителей.
— Пусть бы сидел за решеткой! — сказал кто-то.
— О нет, не надо. Я рад, что ничего ему не сделали. Молодой осел. Совсем мальчишка. Родителей жалко. А падре-то наш, а! Я работников отправил витрину вставить. Из-за меня же разбили. И вообще это церковь, восстановить надо, — будто невзначай продолжая покачивать рукой, продолжал Эухенио.
В ресторан — дверь нараспашку — забежали батюшкины дети.
— Сеньор Эухенио, покажите, покажите руку! Больно, очень?
— Да нет, нет, не беспокойтесь. Сегодня играет «Реал-Мадрид», садитесь смотреть!
— Ой, «Реал-Мадрид»… Нет, надо папе помогать! Мы попозже!
И дети выбежали так быстро, будто их и не было. Только девочка в дверях немного замешкалась, из-за чего тяжелая дверь чуть не прищемила ногу брату.
— Что ты делаешь, смотреть надо! — вскрикнул мальчишка.
— Тсс, тихо! Ты заметил?
— Что?
Девочка молча указала на Эухенио, который стоял вплотную к витрине и, как было видно через стекло, продолжал эмоционально рассказывать приятелям о сегодняшнем дне. Ворот его рубахи был расстегнут, а на шее на простой веревочке висел деревянный крестик. Надписью «Jerusalem» наружу.
— Надо сказать, чтобы наоборот повесил, буквами внутрь, — решительно сказал брат.
— В другой раз скажешь, бежим уже! — ответила девочка и побежала.
— Раскомандовалась, — буркнул мальчик и помчался за сестрой.
С просьбой о молитве за 26-летнего Ионафана
Сильный ветер принес откуда-то с океана низкие толстые тучи, проливной дождь и с ними — головную боль. Такую боль, что пришлось проснуться и больше не уснуть. Новая страна, новый климат — было тяжело.
Огляделся, встал. Походил по комнате, вернулся на диван.
