– Тебе станет легче, если я скажу, что меня назвали в честь собаки, которая была у мамы в детстве?
– Да. Я чувствую себя глупо, жалуясь на своего отца, когда твой был так жесток с тобой. Мой не жесток. Он не говорит мне напрямик ничего ужасного, просто заставляет чувствовать, что без меня ему жилось бы легче. Папа всегда ставил работу на первое место, и я это понимаю: у него большая ответственность, и благодаря его работе мне удалось побывать в таких местах, что другие люди убили бы за возможность туда поехать.
– Однако эти преимущества не делают плохое приемлемым, – замечает Расс.
– Я отдала бы их все, чтобы чувствовать, что он меня любит. Мы ходим по кругу: он меня игнорирует, а я совершаю глупости, чтобы привлечь его внимание. В подростковом возрасте я воровала в магазинах, зная, что меня поймают. Сделала поддельное удостоверение личности и ходила в места, куда не пускают несовершеннолетних. Злила учителей. Выложила в день гонок фото, на котором я в одежде с логотипами его главных соперников – команды «Элизиум». А сайт Формулы-1 перепостил это фото.
– Господи, Рори!
– И это срабатывает, но ненадолго. Папа злится, но по крайней мере звонит и встречается со мной. Мне никогда ничего не бывает. Он меня не наказывает, но и не пытается понять. Мама меня оправдывает, потому что я такая по его вине. Потом папа успокаивается и снова притворяется, что меня нет. Каждый раз я думаю, что, наконец, он покажет, что ему не все равно, но в итоге только расковыриваю старые раны.
Знаю, что несу чушь, что болтаю слишком много, но как только собираюсь замолчать, Расс ободряюще сжимает мою руку, которую я так и держу в его волосах.
– Я хожу по кругу. У него есть подруга по имени Нора, а у нее дочь нашего возраста, Изобель. Нора выкладывает фотки, на которых они с папой как самая счастливая семья. Но меня там никогда не будет, мне от этого грустно, и по этой причине я совершаю глупости. Как, например, перепить текилы и предложить тебе поплавать голышом.
– Кажется, это было миллион лет назад.
– Вот почему я так любила этот лагерь в детстве. Здесь я пару месяцев чувствовала, что меня любят и ценят. Не нужно было беспокоиться о том, что происходит дома. Я знала, что только приезд сюда разорвет порочный круг. Так что вот они, мои травмы. Прикольно. Мы два сапога пара, правда?
– Ходячая реклама проблем с отцами.
– Ты ненавидишь родителей? Я – нет, хотя они точно корень всех моих проблем.
Расс молчит. Наверное, слишком сильно на него надавила. Я накручиваю его волосы на палец и мягко прижимаю их к его голове.
– Прости, тебе не надо делиться тем, чем не хочешь. Я не хотела заходить так далеко.
– Ничего страшного. Вчера я сказал папе, что ненавижу его, но мне было больно. Но я не знаю, что делать. Мне ненавистно то, какие эмоции он во мне вызывает. Если бы он перестал поступать так, как не должен, и начал вести себя как человек, которым был в моем детстве, я бы впустил его в свою жизнь.
– А что насчет твоей мамы?
Он негромко напевает себе под нос.
– Маму я люблю. Просто всегда злился на нее за то, что выгораживает отца. После вчерашнего разговора она, наверное, поняла, что не знает всех масштабов катастрофы. Так что вот они,
Теперь, зная, какие сложные отношения у Расса в семье, я понимаю его гораздо лучше, и у меня слегка кружится голова оттого, что он доверил мне такие откровения.
– Спасибо, что поделился со мной.
– Спасибо, что сравнила себя с аэропортом.
Я пытаюсь сдержать смех, но ничего не могу поделать и закрываю лицо руками, словно это скроет смущение.
– Клянусь, обычно я не такое ходячее бедствие. Наверное, все из-за тебя. Это выходит наружу, и я ничего не могу поделать. Иногда я ночью лежу без сна и сгораю со стыда. Эмилия только и делает, что издевается надо мной с тех пор, как мы сюда приехали.
– Мне нравится, Аврора. – Расс перекатывается на живот и подпирает подбородок ладонью. Я смотрю на него сквозь пальцы. – С тобой мне легче быть самим собой, потому что ты такая… ты – это ты. Я лишний раз подумаю перед тем, как что-то сказать или сделать, а ты просто…
– Говорю не думая?
– …говоришь то, что у тебя на уме. – Он убирает мои руки с лица, чтобы я ничего не прятала. – Это чудесно. Ты чудесная.
– А ты знаешь, как заставить девушку почувствовать себя особенной, Каллаган. – Кажется, я сейчас загорюсь. – Помни, когда я в следующий раз начну болтать, ты дал мне такое право.
Расс смеется, качая головой, и опять ложится, на этот раз прижавшись щекой к моему голому животу.
– Так нормально? – осторожно спрашивает он.
– Да. – Я кладу руку ему на затылок и вычерчиваю узоры на твердых мышцах его плеч. – А так нормально?
– Да.
Не знаю, какое животное я рисую на его коже, но он засыпает где-то между бегемотом и пингвином. Я продолжаю рисовать, но моя рука постепенно замирает, и я тоже засыпаю.
– Рори, запах! Я не выдержу.
Эмилия прикрывает рот руками. Я невольно закатываю глаза, а она осторожно отходит от пропитанного рвотой постельного белья, которое я складываю в пакет.
– Ты как маленькая. Все не так уж плохо.
