Удивляюсь, как хрипло звучит собственный голос. Я не плачу, но расстроена. Он прав, сейчас я хочу, чтобы меня обнимали. Ты бросил меня на произвол судьбы, кинув в лицо, что влюблён, и всю ту ответственность, что шлейфом вьётся за этим признанием. Весь день я была в компании близких людей, чтобы не чувствовать себя брошенной и сейчас, когда ты сказал, что это не так, намекнул, что мои догадки – слишком высокомерны, что я лучше Ксени, что ты лучше меня, просто не сдержалась. И так последние месяцы слишком одиноки, но под Новый год нужно же что-то менять. Новый год. Что за дурацкий предлог сбросить на него всю ответственность? Остальные три сотни дней на что?!
- Вину. Я виноват, Кать, - он говорил, и я снова слушаю его всем телом, словно всё оно – одно сплошное цельное большое ухо. – Я не знаю, зачем вчера так сказал. Мне нравится Ксюша, но…
- Но ты вспоминаешь, что раньше тебе нравилась я и окончательно путаешься в этом всём, - закончила за него, и на сердце стало ещё тяжелее. Дышать стало тяжело.
Отталкиваю слегка Костю. Мне уже жарко от этих объятий. Сейчас нужен холод, и я не прочь поваляться в снегу. Вот на этой клумбе, например.
Переступила через низенькую ограду и шмякнулась на спину в толстенный слой снега. На клумбах его не чистят, и здесь снег только животными да птицами изучаем. Везде следы их лап. Пофиг на это. Пофиг на время. Пофиг на людей, которые увидеть могут. Мне нужен морозильник, чтобы я могла думать.
Ярость, которая недавно закипала в жилах, загустевала и превращалась и томное бурое месиво. Костя сначала смотрел, а потом присоединился. Правда, его шапка соскользнула, и часть затылка ощутила снег, как есть. Мы лежали слишком близко, чтобы делать ангелов. Мы слышали дыхание друг друга. Мы слышали даже бубнёж из телевизора на первом этаже – настолько тихо было. Машины не проезжали, а трасса находилась через пару кварталов. Слишком далеко, чтобы звук проникал между домами и доносился до наших ушей. Мы могли насладиться тишиной и обдумать всё, как есть. Впервые снег не помогал думать, а мешал. Или это Костя мешал, лежащий рядом.
- Расскажи мне правду, - я нарушила тишину, уставив взгляд в небо. Звёзд не видно. Давно уже не видно их тут.
- Зачем?
- Если я буду знать правду, то смогу меньше тебя ненавидеть, - слова срывались с уст легче спелой малины с кустов.
И он говорил. Сначала - нехотя, потом - с интересом, а потом – увлеченно. Рассказывал, как мы увиделись впервые, потом, как оказались в одном классе, как он обрадовался этому, как он сел сзади нас с Ксеней и постоянно дёргал за косички. У нас на первое сентября с Кравец была традиция – делали косички, как первоклашки. Правда, без бантов уже. 10-й класс тогда был, как-никак.
А потом Леонов вспомнил, как мы впервые прогуляли биологию. Я тогда ему рассказывала, что ненавижу это всё, эту подноготную людей, животных, растений. Мне противно осознавать, что там внутри может быть исследовано кем-то. Обнажаться – не так просто, знаете ли. Мы тогда смеялись и едва не были застуканы замдиректора по воспитательной части. С тех пор знаем, что коридоры во время уроков иногда патрулируются, хотя официально это нигде не прописано. Плановая проверка. Такое заключение мы сделали, прячась уже в пустующем туалете для девочек. Там, сидя на подоконнике, мы рассуждали о том, кем станем. Тогда я узнала, что Костя хочет на экономический факультет и расстроен, что в лицее нет такого направления как профилирующего для класса. История – самое близкое, что было.
А потом мы периодически прогуливали биологию или литературу, к которой тоже не особо пылали страстью. Иногда с нами прогуливали другие ребята, но это случалось не слишком часто. Тогда-то, когда мы в очередной раз сговорились где-то посидеть, нас поймала Кравец. Вот тут наше соглашение пришло в действие. Мне Костя нравился, но этим прогулам я не придавала особого значения. На тот момент у меня был опыт из двух отношений, и как-то в голове не родилось мысли, что Кравец-то может иметь другое мнение. И она его, разумеется, имела. Только вот Костя об этом не знал, поэтому и не рассказывал. Он продолжал упиваться историями о мероприятиях, которые меня приглашали вести, о клубах, в которых участвовала, и об истории, конечно. Не знаю, чем я его зацепила больше – теми милыми посиделками и беседами или яростной хваткой кафедры, когда отвечала конспект. А, может, его покорил именно этот контраст.
Вот так рассуждая об этом, словно о какой-то чужой истории жизни, которая вовсе не касается меня, жизнь казалась такой простой. Но нет, вот он, Леонов, который в тебя влюблён, а вот ты, которая его каким-то образом привлекла и влюбила в себя. Подумать только, влюбить в себя одного из самых завидных парней лицея!
Считала ли я Леонова достойным себя? Ну, думала ли, что как-то странно выглядит его симпатия? Отнюдь. Я знала, что привлекаю внимание, мне об этом говорили, да и сама в этом убеждаюсь. Но смогла бы я предать Кравец ради того, чтобы что-то мутить с Костей? Нет.
А если бы ты была влюблена в него?
