У нас говорят – ребенок «зашевелился», у грузин – «заиграл». Красиво, мне очень понравилось. И это – официальное значение. Так и спрашивают у беременных женщин: «Ребенок уже “заиграл”?»
Существует примета – в тот момент, когда беременная женщина впервые почувствовала шевеление ребенка в утробе, то есть когда ребенок «заиграл», надо вспомнить, на кого будущая мать в тот момент смотрела. На того и будет похож ребенок. В идеале, конечно, чтобы мать смотрела или на собственное отражение в зеркале, или на мужа. Тогда ребенок будет похож или на мать, или на отца. Хорошо, если беременная невестка на свекровь будет смотреть. Тогда тоже счастье. На свекра – тоже замечательно.
– Курьер точно приходил, – плакала Ани, – я на него смотрела. И тогда ребенок «заиграл».
– Может, раньше? – пыталась успокоить ее Лика.
– Нет, я заказ принимала. У меня что, ребенок таджиком будет? – Ани опять залилась слезами.
– Ну почему обязательно таджиком? Может, он раньше «заиграл», а ты не почувствовала и смотрела на мужа.
– Так бывает? – удивилась Ани. – Что я не почувствовала?
– Конечно, бывает. И не такое бывает. Вот сестра моей матери, тетя Элина. У нее сын негром родился. Ну не совсем негром, но очень черный. Как индус какой, – начала рассказывать Лика.
Тетя Элина родилась смуглее всех в семье, будто еще в утробе на огороде трудилась. Две ее старшие сестры белокожие, что считалось красивым и аристократичным, а Элина – ну крестьянка крестьянкой. Сама смуглая, волосы чернючие. За нее никакой мастер не брался, хотя она мечтала перекраситься в блондинку.
Но тетя Элина, несмотря на недостаточно бледный цвет кожи, удачно вышла замуж, быстрее сестер, и родила сына.
– Так ты не представляешь, – продолжала рассказывать Лика, – Георгий такой черный родился, что чернее тети Элины. И ее муж, дядя Сосо, конечно, как увидел сына, так очень удивился. Дядя Сосо-то светлый. Не блондин, конечно, но обычный, средний. А Георгий – сам смуглый, будто загорал в животе, и волосы черные. Не лысый, как дядя Сосо, который уже в тридцать лет облысел, а с густыми волосами.
– И как тетя Элина объяснила мужу? – ахнула Ани.
– Так и объяснила. Мол, они же ездили в Сочи отдыхать? Ездили. И вот там она на негра, настоящего, и посмотрела, когда ребенок «заиграл». Негра дядя Сосо не помнил, но спорить с женой не стал. Зачем спорить? Себе дороже. Потом тетя Элина кинулась к свекрови, и та нашла фотографию деда Сосо. Тот тоже был черный и с волосами, каким женщина позавидует. Так что перестань плакать. Ты наверняка в зеркало смотрела, на себя. Ребеночек на тебя будет похож.
– Почему ты так думаешь? – всхлипнула Ани.
– Ох, когда ты вообще на курьеров смотрела? – отмахнулась Лика. – Ты на свой живот только смотришь. И внутрь. Все беременные внутрь смотрят. С чего бы ты стала курьером любоваться?
Ани успокоилась и убедила себя в том, что действительно смотрела на себя, любуясь животом. А точнее, гадая, покупать новые джинсы для беременных или еще можно в старых походить. Живот рос быстро.
Лика никак не могла сосредоточиться на работе.
– О чем ты думаешь? – спросила я.
– Знаешь, дочь уже давно уехала, год почти прошел. А я так и ставлю на стол четыре тарелки. Ничего не могу с собой поделать. Как думаешь, долго так будет? – призналась Лика.
– Мне кажется, всю оставшуюся жизнь.
Сима второй год занимается в знаменитой художественной школе имени Серова. Я уже рассказывала, что все время путала Серова с Суриковым, потому что рядом, во дворике, стоит памятник Сурикову. И мой муж говорил, что Серова допустимо путать с Коровиным, но никак не с Суриковым.
У меня была назначена встреча в том районе, и я решила забежать в школу – узнать расписание. Муж нарисовал карту. Ручкой на бумаге. Я так и не научилась передвигаться по навигатору, а с картой Москвы ходить по улицам вроде как неприлично. Тем более что супруг прекрасно ориентируется в переулках старой Москвы и рисует максимально короткий путь. Мне нравятся его карты – он обязательно нарисует памятник и подпишет, дворик и дома изобразит так, чтобы я их точно узнала. Сима, конечно, в смысле художественных способностей пошла в него. А я могу заблудиться даже в собственном районе. У меня другая память – я помню окошко в доме или особенности дороги. Плитку на лестнице – вдруг появилась одна, совершенно другая, ее точно не было, и я тут же начинаю сомневаться – та лестница или другая? Я запоминаю деревья, цветы на балконах, смешные вывески. Если что-то исчезает, теряюсь.
Я вышла после встречи, достала листочек и пошла. И ведь шла четко по нарисованному плану местности. Но шла долго, не пять минут, как уверял муж, а уже все пятнадцать. Наконец сдалась и позвонила.
– Я, кажется, потерялась.
– Это невозможно. Там нельзя потеряться, – ответил муж. Это он твердит мне все время. – Что у тебя рядом?
– Памятник. Как ты и нарисовал. Но дворик другой. Точно, – призналась я.
– Поверни от памятника направо.
– Понимаешь, там направо вообще дороги нет. Никакой.
– Быть не может.
