Время это наш друг и враг. Время это причина и следствие. Лекарство и яд. Оно дарит нам воспоминания и опыт. И их Анна ценила больше всего. Киард, сидящий за своим массивным письменным столом, доставшимся ему от отца, потер устало переносицу, и отложил прочитанный документ в сторону. Его только что назвали «спасителем страны», ведь он и вправду умудрился остаться на плаву, пока всю остальную Европу, в очередной раз лихорадило от кризиса.
– Я думаю, – начала Анна, что сидела на диванчике у окна и читала книгу. Точнее просто просматривала, поглощенная чем-то совершенно другим. – Тебе стоит немного переждать с жилищной реформой. Отдохнуть.
– Мам, – Киард посмотрел на нее с легким укором. – Ты помнишь наш уговоров?
– Да, – пожала плечами женщина и захлопнула книгу. – Можешь менять все что хочешь, кроме закона о смертной казни и сдержанной политики в отношении мусульман.
– Ну, вот, – улыбнулся новый князь. – Я еще не трону нашу военную реформу и может быть – таки оставлю католицизм. Я шучу.
– Очень надеюсь, – хмуро произнесла Анна и, подойдя ближе, села рядом с сыном. – Что у вас с Хикари снова?
– Ничего, – отвел взгляд он, но через пару секунд сдался, понимая, что раз уж она завела разговор, то не отстает от него. – Хикари постоянно твердит мне, что я нервный, строит из себя английскую королеву, словно каждую минуту за ней наблюдают.
– В некотором роде она права, – вздохнула женщина и взяла его за руку. – Хикари воспитана в иных традициях, нежели ты. Она хочет походить на свою мать, которая, как ты знаешь, всегда была идеальна, в отличие от меня.
Засмеявшись, Анна похлопала себя по бокам: при домашних она позволяла себе не носить утягивающее белье, что стало ее второй кожей и вызывало кучу шуточек со стороны Виктора. Киард же на это совершенно не обращал внимание. Просто она же его мама.
– Но ты-то у меня самая лучшая, – по – роскрански произнес Киард и обнял ее. Это было невероятно трогательно и приятно, ведь с каждым новым днем и годом, эта маленькая нить, связывающая ее с прошлым и Белкраной становилась все тоньше. Для Киарда и Грейс французский, государственный язык Грепиль, был родным и привычным, хоть и по долгу службы они знали английский и роскранский, а Киард и упонский. Когда-то Грейс начинала учить немецкий, но забросила, как и уроки по фортепиано.
Ее внук Гай еще дальше будет от предков своей прабабки, впитывая в себя совершенно иные ценности и традиции. А еще, конечно же, мощная сила для их княжества – религия, несущая в себе неизгладимый след.
Все изменилось, запуталось и срослось. Создан был новый мир, сменились поколения.
– Мам, – Киард, как в детстве, уткнулся носом ей в плечо и прошептал еде слышно. – Я скучаю по папе.
Нынешний князь Грепиль чуть судорожно вздохнул, чтобы не дать себе пролить хотя бы одну слезинку – он же мужчина.
Но отца все же не хватало. Вспоминая свое детство, он сразу представлял его с собой рядом, а еще где-то вдалеке мать, которую толком он не видел. У Киард были друзья, рядом постоянно отце с бабушкой и Хезер, а еще Жанна и дядя. Отсутствие матери он стал замечать лишь, когда вырос, но это его совершенно не обижало: Киард просто понимал причину и теперь, уже когда у него самого появился сын, он старался все исправить – как можно больше проводить времени со своим чудесным темноволосым Гай, что так заливисто и заразительно смеялся.
– Я тоже, – тихо произнесла Анна, закусив губу. Четыре прошедших года смешались в один длинный безрадостный день, с которым она уже смирилась и научилась жить. Все в мире оказалось просто. И все же, иногда она запиралась в своей спальне, доставала коробку с альбомами, в которых хранились газетные вырезки о ней, о Викторе, Куроки с Сорой – в них были воспоминания. Часами женщина просматривала записи об одних из самых счастливых моментах ее жизни. Все эти фото и статьи складывались в ее одну большую историю жизни.
Вот все они за столом: и Альберт, и Патрик Пруст с женой, и Виктор со спутницей да – как – ее – там. Боже, какой же это год? Двухтысячи второй? А вот двухтысячи третий – они с Сашей и Виктором сфотографированы папарацци в каком-то богом забытом районе Нью – Йорка.
Вот и официальное фото на Рождество двухтысячи третьего. Как стучит ее сердце, даже спустя все годы. Она же тогда сделала почти безумный поступок, что превратился в сказку. Анна всегда улыбалась и немного краснела, вспоминая с удовольствием те рождественские каникулы. Робкие поцелуи и объятья, некий бессмысленный и нелепый страх перед тем, что же скажет Альберт с мамой. Ее сердце неустанно билось в бешеном ритме и казалось, увеличилось в размере. Все было, так же как и с Куроки, разве что реальнее. Она была счастлива и любима. Любима. Как же ей этого не хватало.
