Она брела за ними следом, они ушли недалеко вперед, метров десять, наверное, и тут исчезли. Она повернула голову оглядеть берег, из которого и состоял в этом месте весь мир, по пятьдесят километров в любую сторону. Они исчезли, но она все еще слышала их голоса среди колоссального грохота и отхлыва моря. Вернее, не их голоса то были, голос одного Пааво, терпеливо объяснявшего то, что их сын Аймо, шестилетка, никак не мог понять. Необъяснимо, но она ясно слышала его поверх рева волн. Догнала их и увидела, куда они спустились. Побережье выедало из-под низу, море выдолбило скальную губу, постепенный край, а за ним – более стремительный обрыв, пока пляж не повисал в добрых шести-семи метрах над волнами, скрывая их из виду, как утопленная стена «ах-ах». Двинувшись за ними, она соскользнула к ним и, повернувшись, увидела, что пляж исчез, вид перекрыт навыворот, а у них за спинами – только скальная стена.
Море, широкое и медленное с берега наверху, с пляжной полосы внизу было устрашающим, тысячи миль непредсказуемой силы, они вдвигались и выдвигались – пожирающий непокой. Песок за ними был уже не десятком шагов наверх, а утесом, и им, чтобы вскарабкаться обратно, далеко пришлось бы возвращаться обратным ходом; оставшийся обод пляжа теперь казался короче, истаивал у нее на глазах. Она догнала их и схватила сына за руку. Заорала, перекрикивая ветер, что им надо вернуться. «Прилив, сейчас же». И затем побежала, ручка Аймо в ее руке, трудно бежать по мягкому песку и подымающейся воде. Пааво огляделся, беззаботно, и вновь обернулся к ней, улыбаясь.
У нее было воспоминание о том, как кто-то держит их сына Аймо, когда ему исполнилось две недели, как тот человек вышел тогда на балкон и нагнулся, рассеянно держа их драгоценного сына над краем. И как кто-то однажды хлопнул дверцей машины едва в сантиметре от головы двухгодовалого Аймо.
