На лестнице Союза композиторов те, кто уже начал преподавать в его классах и получать его жалованье, отворачивались, дожидаясь, чтобы Пааво спустился до низу. Но не все отказывались встречаться с ним взглядами, и происходившее между теми немногими, кто давно уже стал отвечать друг за друга, связывало; живая картина, сплавленная мимолетным взглядом. Прежде он знал лишь дружбу, измеряемую крайностями, – рискнет ли он своей карьерой, своей жизнью; а они бы рискнули? Но теперь сценарий разорвали: у каждого из них осталось по клочку, каждый будет играть свою роль. Роковая авария произошла с ним, это ответственность его одного; не тот текст, не тот язык, отрывок песни, обрывок писания, похвала не от тех людей, иные риски – такие, что и сам он не знал, что идет на них. Но они по-прежнему братство, ни к чему задирать рубашки, чтобы сверить шрамы.
Под невообразимо громадной купольной крышей пограничной станции, потолок – как стеклянный воздушный шар, которому никогда не оторваться от земли, обыскали их чемоданы. Книги, детский свитер, связанный сестрой Софии, партитуры с печатью на вывоз – печатью неодобрения, – магнитофон, бобины пленки в их плоских квадратных коробочках.
Пограничная чиновница заправила пленку, и они послушали. Каждая нота ширилась в огромное пространство у них над головами. Толпа, казалось, замедлилась до наката волн, словно ее усмирили уколом. Хоровая музыка, его
Пограничница швырнула пленки обратно в чемодан; детский свитер конфисковали. Как же это у́шло с их стороны, вспышка проницательности, изъять то, что незаменимо.
Когда нас трогает, думал Пааво, когда мы чувствуем что-то превыше себя, распознать это нам помогает граница, предел тела. Предел – доказательство того, что́ превосходит его. Не «я», а то, что превосходит его «я». Если бы физика в этом разобралась, он бы не удивился; но лишь потому, что наука помешана на том, чтобы доказывать, этого не существует. Ученые нас в клочья разорвут, ища это, но там, где они ищут, этого не найдется. Он вспомнил шутку о том, что кто-то что-то потерял и искал потерянное через дорогу, под уличным фонарем. Почему ты там ищешь? Потому что здесь светлее.
Теперь он думал, что это, быть может, и не шутка вовсе. Не ищи чего-то там, где потерял, там этого все равно никогда не найдешь. Ищи там, где свет.
Необходимо воспринимать, думал он, в соответствии с той шкалой, на которой настаивает материя. Есть тело и все, что не тело, но при самом большом увеличении мы – единая система; иначе как удастся звуковым волнам разоружать нас, освобождать нас, связывать? Здесь, в пещере станционного зала в Брест-Литовске, – тогда как кто-нибудь, возможно, стоит снаружи громадного каменного здания и ничегошеньки не слышит.
Пааво посмотрел на пограничницу и подумал обо всем, что опечатано под ее хмуростью, все ее дочки-матери, все акты любви; он увидел, как пожирает она глазами детский свитерок, восхищаясь сложным узором, сотворенным тончайшими спицами из тончайшей шерсти, вывязанным с такими тщанием и любовью, как будто б невинность его могла выжить на белом свете. Он увидел, как она думает, что можно забрать этот свитер и подарить его внучке, тем самым подтвердив то, за отрицание чего ей каждый день платили, – ценность такой связи. Невинность и вторжение. С каждым поворотом затягиваемого винта тиран делает нашу надежду все более точной. А ничто так не приводит тирана в ярость, как надежда.
То был тот же кошмар, всегда. Софии не удавалось изгнать его из своего сна. В конце концов она пересказала его Пааво; шептаться теперь не было нужды, но такую крепкую привычку сломать трудно.
