Когда нас держат полностью

Она осмотрела темное море, а то подчинялось вращению мира. Вдали мерцали белые барашки и пропадали в почти-черноте. Теперь она уже рыдала – от ярости, она же вечно предупреждала его о приливах. В тот миг именно ярость, ярость, ярость владела ею, пока мать и сын держались друг за дружку и смотрели вдаль. Всё смотрели и смотрели, выискивая хоть признак его. Бессчетные разы думали они, будто видят, как Пааво перебирается через дамбу, но то был не он, вообще никто. Позже думала она, что, возможно, то был обман расстояния, возраставшей тьмы, отчего казалось, будто она его видит, во многих километрах средь волн, или как он перелезает дамбу. Но даже глядя, знала она, что такого быть не может; не могло такого быть, пока ждала она, разъяренно глядя вперед, в надежде глядя назад. Они стояли и смотрели вдаль, маленький Аймо замерз и плакал, а звезды расцветали прямо у них на глазах, без счета, взметнутые, как соль, над всепоглощающим безразличием моря.

После того как София пересказала тот сон Пааво, нужда сновидеть его отпала. Но все равно он оставил ее не вполне, она его боялась – сон подрагивал на краю доступности; словно тот кошмар, когда выглядываешь в иллюминатор самолета на высоте 30 000 футов и видишь лицо.

Объяснение Пааво казалось ей правдой – что она продолжала видеть это во сне не из-за ужаса, а для того, чтобы всякий раз можно было проснуться и обнаружить его с нею рядом – наконец-то.

Наш чудесный весенний день. Великолепный цветущий луг, охапку ты принес нам домой, Эжен, и она заполнила громадную тяжелую вазу из стекла так, чтобы томимые жаждой болотные калужницы, магонии и ракитник во всей их сияющей желтизне могли пить и пить певуче чистую холодную воду.

В тот вечер я не могла постичь, что полевые цветы, которые ты нам нарвал, пережили тебя.

На запястье у тебя секундная стрелка твоих новых часов неуклонно подвигалась вперед, хотя пульс твой остановился.

Я раньше никогда не устраивала похороны, я только знала, что не смогу вынести никаких цветов у тебя на могиле.

Должно быть, невыносимо это – быть вжатым в воздух, слышать, как я кричу тебе, не мочь ответить. Никто из нас тогда не владел языком мертвых бегло. А теперь уши мои и глаза не пропускают ни единого знака, что ты мне посылаешь: мерцание света меж деревьями, рывок ветра у меня на лице, птичка, сидящая долгие минуты на ветке со мною рядом, не боясь. Не постигала я того, как безбоязненность освобождает место для любви.