Эрнест Резерфорд[24] и его молодая жена были в Париже[25], и всех нас пригласили на ужин к Полю Ланжевену[26] тем прекрасным июньским вечером 1903 года, отпраздновать докторскую степень Мари Кюри[27]. Мы переместились наружу выпить кофе в их мирном садике, глядевшем на парк Монсури, и там стемнело, и Пьер Кюри вынес свою лампу – медную трубку, омытую раствором радия и сульфида цинка: она слабо тлела в листве, словно идеальная плоть возлюбленного, какого только можно себе вообразить. Быть может, все из-за того земного света или же из-за разговоров о мадам Палладино и летающем столике[28], но я навсегда запомнила то чувство, что у меня возникло, пока я слушала тем вечером обоих Кюри: дрожь, мое первое осознание, что природа, в этом новом свете лампы, могла содержать нечто, казавшееся таким чуждым, нечто, о чем невозможно было сказать, предзнаменование это или обещание. И одно дело было думать об элементах в камне или настуране – сияющем сердце неодушевленной материи – и даже о духовном сиянии внутри материального человеческого тела, но совсем другое – думать о сопутствующем компоненте: что там, в абстрактном мире, в царстве мертвых, может обнаружиться остаточная жажда – упорство томленья в фантомном теле: ощущать яблоко в руке, ощущать жар солнца и холод моря, вкус морской соли на губах другого, быть открытым и держимым. Увы, какую мертвые могли бы помнить. Прежде я никогда не рассматривала такой возможности. На сеансах мадам Палладино пытливые ученые связывали медиуму руки и держали ее кисти, прижимали ей стопы своими ногами, упорствовали в том, чтобы в комнате оставалось света достаточно для того, чтобы пристально изучать малейшее ее движение. Пьер Кюри описывал, как они измеряли мышечные сокращения в ее конечностях чувствительными инструментами, а по комнате меж тем летали предметы; отслеживали акустические вибрации, контролировали электрические и магнетические поля; применяли электроскопы, компасы и гальванометры для анализа предметов, движущихся на расстоянии, – однако мадам Палладино сам воздух держала во власти своей, и столик поднимался, и незримая сила раздвигала шторы, и никто, даже весь светлый разум l’Academie, не мог засечь обмана. В затемненной комнате, где проводился сеанс, висел и запах охоты: алчность науки, ее слияние знания и контроля, – и пресыщение неистощимого таинства. Я слушала их всех и никак не могла решить: Пьер Кюри был особенно убедителен, возражая, что наука никогда не должна исключать того, чего не понимает. А кто мог бы выступать от имени мертвых, кто б мог доказать, знают ли они что-то или чувствуют – или что именно знают они или чувствуют? Верил ли кто-то в такие проявления или нет: самодвижущиеся предметы, телепатические послания, явления призраков, – истина оставалась неприкасаема. Законы природы навяжут волю свою в любом случае. И, думала я, если от наблюдения явление изменяется, как вообще можем мы что-либо знать?
