Ильза вышла из своей комнаты, вновь с ведром в руке. Увидев этих людей, она затаила дыхание, замешкалась на мгновение, а затем направилась к колонке. «Guten Morgen», – сказала она, смерив врагов долгим холодным взглядом. Водитель в каске слегка повел плечами. «Guten Tag», – ответил он насмешливо. В руке он сжимал блестящий металлический ключ. У Ильзы мелькнула мысль, не ударит ли он ее по затылку, когда она наклонится к колонке; она сказала себе, что убить ее он таким образом не убьет, а надо еще готовить и убираться… Совсем рядом покатились камешки под костылем Франца. Калека карабкался по невысокой куче щебня. Он оказался рядом с бородатым офицером, который, увидев его, опустил револьвер. «О’key!» – сердечно произнес Франц. «Hello!» – растерянно ответил бородач. Франц, вместо того, чтобы смотреть на победителей, разглядывал машину. «Well, well», – с его обыкновенно брюзгливых губ срывались тихие одобрительные возгласы, он надеялся с толком использовать всю известную ему дюжину английских слов. Здоровой рукой он даже пощупал шину. Замечательно сделано! Синтетическая? Бородатый офицер предложил ему папиросу. «Thank you». «Speak English?» «No». Лицо калеки потеплело в дружеской улыбке. Осторожно, опираясь на трость с роговым набалдашником, подошел Шифф. Семья Шульце, жена, дети, муж в кепке и фуфайке, вылезли все вместе из своей берлоги. Среди руин показались другие люди, словно духи, поднимающиеся из-под земли, но, в общем, они мало отличались от обитателей чикагских slums[16] или других нищих углов. Довольно элегантная женщина в жакете с повязкой Красного Креста на рукаве спустилась из какого-то курятника, прижавшегося к уцелевшей стене рухнувшего дома. С лестницы спрыгнул худой лохматый парень, с сине-бело-красным бантом в петлице пальто. Широким неверным шагом он направился к джипу. Его зачарованные глаза, болтающиеся длинные руки могли бы испугать, если бы было время бояться. Все смотрели только на него. По пути он повалил малыша Шульце, толкнул Ильзу и загробным голосом произнес: «French war prisoner!»[17] – раскрыв руки… Один из американцев слегка пихнул его кулаком в бок, отчего он пошатнулся, американец подхватил его, и два человека, казалось, слились в борьбе, готовые вместе упасть. «Бога ради! – проворчал Ален. – Это совсем ни к чему!» Кто-то похлопал его по плечу, отчего он закашлялся. Другой вставил папиросу в стучащие зубы. Симпатичные физиономии, озаренные солнцем, отличительные знаки армии США, настоящий джип, белые лоскуты повсюду, куда хватал глаз, бесплотная Бригитта, улыбающаяся вечной улыбкой на своей ученической постели, в ее четко очерченном овале лица что-то неуловимо боттичеллиевское; словно сверкающие камни обрушились на голову, и каждый был мыслью, незыблемой реальностью, невероятной уверенностью, гранатой радости, которая не могла взорваться… Живые, спасенные, освобожденные, слова звучат так фальшиво! Победители, я тоже победитель? Ален, содрогаясь от обжигающего холода, жевал папиросу. «Speak French, кто? Быстрее! Schnell, schnell!» Важный толстяк в зеленых очках произнес: «Я говорю по-французски… Журналист. Париж». Ален распрямился перед ним как марионетка, как угрызение совести, и прошептал, хотя ему казалось, прокричал: «На Париж мне плевать! Эти типы из тюрьмы… Вы подумали о тюрьме?» «Сейчас она, конечно, уже у нас в руках», – ответил журналист, хотя ничего не знал. Порыв Алена угас. Медсестра взяла его за руку. «Мы подумали об этом тоже», – сказала она тихо. «Ну, хорошо…» Ален сжался. Мы бессильные, мы подземные кроты, мы ничто! «Ты оригинальна, Эрна», – ответил он, жуя табак. Зеленые очки с любопытством обернулись к Эрне Лауб. Тщательно напудренная, с накрашенными губами, медсестра, казалось, носила прусскую маску и выглядела почти вызывающе. Это следовало запомнить. «Санитарная служба, фройлейн?» «Underground»[18], – сказала женщина. «Что?» «Надеюсь, вы правильно поняли?»
Кружок людей вокруг джипа увеличился. Как всегда, побежденные выглядели странно заурядно. Дети довольно хорошо одеты, но каким образом? Женщины изнурены… Журналист выбрал Шиффа, пожилого среднестатистического немца, похожего на отставного офицера или чиновника, и жестом подозвал его. Шифф пробормотал проклятие. Он не пошевелился. Журналист сделал несколько шагов по направлению к нему. Дети расступились, заинтересованные. Журналист представился на сносном немецком. Он назвал агентство печати, для Шиффа еще менее реальное, чем марсианские каналы. Старик, в свою очередь, назвал себя: «Учитель Герман-Гельмут Шифф». «Вы позволите?» – и журналист начертил в своем блокноте несколько стенографических знаков.
– Что вы думаете об американцах?
Профессора невозможно было удивить дидактическим вопросом, он часто сам задавал их себе и в ответ мысленно произносил длинные монологи о евгенике, мире как понятии, расовом гении, политических ошибках Юлия Цезаря и Вильгельма II.
