– Это великий народ… Сегодня – первая промышленная держава в мире… которая превосходно воюет… Вам, несомненно, не хватает социальной спаянности и духовных традиций…
– Вы думаете?
– Я в этом убежден, – подчеркнул Шифф, как будто объяснял урок. – Не пройдет и пятидесяти лет, как вы это поймете.
– Значит, у нас еще есть время.
Странные слова профессора были сохранены для бессчетных читателей со стенографической поспешностью.
– Вы чувствуете себя виновными?
Единственное чувство, которое Шифф за полвека работы не испытывал ни разу (со времен кризисов веры юности), это вину. Он жил здоровой жизнью, старательно исполняя свой долг. Учитель слегка наклонил голову. «Простите. Я не совсем понял».
– …виновными в войне?
Шифф окинул взглядом руины города с трепещущими тут и там мертвыми белыми голубками унижения. Он умел абстрагироваться от повседневного существования. Вторая мировая война была исторической трагедией – и даже квазимифологической, – для полного понимания которой недостаточно было трудов Моммзена, Ганса Дельбрюка, Гобино, Хьюстона-Стюарта Чемберлена, Освальда Шпенглера, «Майн Кампф»… сыновья уничтожали друг друга на алтаре слепых богов. С разрушением Альтштадта начиналась иная, безбожная война, недостойная человека; и лишь она была реальна.
– Виновными? – резко сказал Шифф, похожий на старого бледного индюка, – виновными в этом? (Он кивнул головой на окружающее опустошение.)
– Нет, – терпеливо продолжил журналист, не совсем понявший ответ, – виновными в войне?
– А вы, – ответил Шифф, – вы чувствуете себя виновными за это?
Франц не мог сдержать радости. Он похлопал себя по ляжке. «Wunderbar! Старый дурак!» Заросшее щетиной лицо Алена исказили гнев и горечь.
– Господин учитель, – снова заговорил журналист с уничижительной вежливостью, – вы начали войну… Вы ответственны за Ковентри…
– Я? – сказал искренне удивленный Шифф. – Я?
Несколько женщин слушали этот диспут, переводя взгляд с зеленых очков и густых усов американца, на державшегося с достоинством Шиффа. Они не осмеливались подойти поближе, чтобы слышать весь разговор, а речь, возможно, шла о вещах значимых для всего квартала. Франц бесцеремонно вмешался:
– Я воевал, сударь. Мне кажется, при взгляде на меня это заметно. Даю вам честное слово полнейшего калеки, что я ее не начинал…
«Господин учитель, – зашептала храбрая старушка в отделанном черными кружевами чепчике, – спросите его, разрешат ли раздачу бесплатной еды? Подумали ли господа американцы о снабжении города?» Произнося последние слова, старушка повысила голос, чтобы американец мог ее услышать. Глаза журналиста под очками округлились от гнева. Никакого, никакого чувства вины! Может, эти люди воображают, что мы пришли сюда, похоронив по пути сотни тысяч парней, чтобы улучшить их питание! Он повернулся к старушке:
– Сударыня! Вы слышали о Дахау?
Старуха, напуганная его тоном, но счастливая от того, что знает ответ, произнесла заискивающим, слегка дрожащим голосом:
– Да, сударь. Это красивый городок в Баварии, где раньше происходили интересные народные праздники…
– Это все?
– Ну да, сударь… (Едва сдерживаемый гнев, с которым был произнесен вопрос, заставил старуху побледнеть.)
– А концлагерь?
– Ах да, сударь, это вполне возможно, сударь, я не знаю, сударь… Я совсем не читаю газет, сударь…
Франц широко, маниакально улыбался. Ален также походил на безумца, опасного безумца. Глаза старухи неожиданно наполнились слезами. Она униженно прошептала: «Если я вас рассердила, сударь, прошу простить меня», – ведь перед ней, очевидно, были важные военные. Шифф почувствовал, что его высокий рост, почтенный возраст, тридцать таблеток барбитурата сегодня вечером дают ему преимущество над собеседником, в котором он угадывал сильное раздражение. «К вашим услугам, господин журналист», – сказал он крайне вежливо, и повернулся к нему спиной.
«Они не такие уж плохие», – рассудила какая-то женщина. Шифф на секунду остановился, смерив взглядом эту домохозяйку. «Американцы не такие уж плохие, – сказала он наставительно. – Не хуже китайцев, сударыня. Но мы побеждены, сударыня, никогда не забывайте об этом». «Конечно, господин учитель».
Плотный офицер со шкиперской бородкой, похожий на моряков со старых картинок, окликнул журналиста. «Едем, old man![19] Довольны интервью?» «Они ничего не понимают, это невероятно», – сказал журналист, усаживаясь в джип. «Ну, если вы ищете понимания в разрушенном краю…»
