На хорошей карте Сан-Блас был отмечен лишь маленьким кружочком на пятне охристого цвета, между берегом озера и бергштрихами гор, где не было ни одной дороги, ни одной индейской хижины. Озеро лежало между поросшими лесом склонами, кругом лишь скалы и небо. Край света. Автодорога, огибая Лагуну, пересекала деревню в сьерре, Посовьехо, Старый Колодец, спускалась к Сан-Бласу, а затем удалялась от него под прямым углом. Отмеченная пунктиром дорога проходила несколько километров вдоль берега Лагуны и заканчивалась ничем… Несомненно, в этом месте и жили Бруно и Ноэми Баттисти. От города до Сан-Бласа не менее пяти часов пути. Гид не советовал путешествовать по этим краям: ни первоклассных отелей, ни известных праздников, ни достопримечательностей, ни достойных упоминания народных промыслов, ничего, кроме суровых гор, индейской земли, древней расы без прикрас… Карта вызвала у Дарьи улыбку, исполненную воспоминаний. Вдали от Транссибирской дороги, за озером Байкал рассматривали такие же карты, по пустынным землям пролегали царапины дорог; гид – если бы он там имелся – сказал бы: «на острове Зеленом есть курган, относящийся к Реннской культуре…» Там тоже царили тысячелетия. Под бледным северным солнцем в этом краю одиночества можно было встретить лишь мрачные бригады работающих заключенных… Чтобы поехать туда, следовало иметь особое разрешение… А главное, заковать сердце в броню, чтобы оно не ведало жалости… Там росло не Древо Счастливой Ночи, а высокие упорные ели на склонах гор, которые устремлялись ввысь, точно суровая неподвижная армия, олицетворяющая само жестокое величие жизни… Земля, мать наша, твои пустынные края – братья.
И по дорогам в окрестностях Самарканда ездили автобусы, почти не отличающиеся от этого. Он был синий, но полинял и запылился так, что почти потерял цвет. Тела местных жителей были опалены солнцем, загорелы, золотисто-янтарны, высохши, напоминали оттенки камня, пропитанного солнцем, и свидетельствовали о смешении кровей. Молчаливая настороженность взглядов, мощь мускулов, бедность сближали их с животными, от которых они унаследовали природное благородство. Их древнеазиатские лица были более непроницаемы, нежели приветливы. Серебряные кресты на коралловых бусах выделялись на белых вышитых блузках женщин (и эти свободные блузки походили на те, которые носят коми-пермяки…). Перед шофером в розовой рубашке, мускулистым, курчавым, похожим на негра, лежали образок Богородицы, две таблички с обетами и маленькие револьверы… Вместо сорока пассажиров героический рыдван вместил в себя семьдесят, да еще кур, индюков, кошек и бойцового петуха… На коленях Дарьи спала черноволосая девочка; рядом мать кормила младенца, ее полные груди были матовые, словно обласканная солнцем глина, ей нельзя было дать больше пятнадцати лет. Когда автобус подпрыгивал, она крестилась как старуха. Автобус заполняло столько потных тел, грязно-белой одежды, сдержанного дыхания и смирения, что Дарья почти не видела раскаленного докрасна пейзажа за окном… «Сан-Блас!» Курчавый шофер помог столетней индианке и иностранке выйти из автобуса. Мотор несколько раз икнул, и машина скрылась за поворотом. Старая индианка, придерживая свои корзины, уже взбиралась по невидимой тропинке среди крутых скал, на которые будто ложился легкий отблеск огня; ее босые ноги фавна цеплялись за камни. Согнувшись, она поднималась к голой серой вершине под красноватым небом. Вот она скрылась за скалой, и Дарья оказалась в полном одиночестве.
– Конец пути, – подумала она.
А еще подумала о змеях: изящных змеях, которые, несомненно, жили в этой скалистой пустыне, об огромных стилизованных змеях, созданных здешними древними мастерами, об огненных змеях, ночных змеях.
