Размышляя таким образом, Харрис поднимался на вершину Лас Калаверас, Черепа. Привлеченный развалинами, он сворачивал с прямой дороги, чтобы взглянуть на них. Очеловечит ли время или сделает окончательно бесчеловечными эти тоскливые камни? Сначала надо было пройти через сухой кустарник, ощетинившийся мертвыми колючками. Скалистое плато сбегало к голубоватой или золотистой, в зависимости от времени суток, стене. На обратном пути открывался вид на озеро, спокойное, божественной зеркало воды на земле. От алтаря осталось лишь основание из красноватого, цвета старой крови, андезита. Черепа были ровно разложены по обеим сторонам обвалившихся камней, которые могли быть некогда ступенями лестницы. Схематические черепа со сжатыми зубами, их пустые глазницы, казалось, пристально глядели на безоблачное небо. Харрис чувствовал, что ритм его жизни замедляется, он прислушивался в ожидании, что где-то вдали, из джунглей, глухо зазвучат барабаны. Чтобы прийти в себя, он громко произносил всегда одну и ту же фразу: «Ах, хорошее место выбрали эти людоеды!» В двадцати шагах среди сухих растений обломок колонны обращал к небу огромное человеческое лицо, геометрические правильные глаза которого вечно созерцали зенит. Бог неведомой расы, считающейся монголоидной, при этом обладал тонкими европейскими или малайскими, какими-то неопределенными чертами лица. Его тиара была разбита. Харрис опускал голову, поглощенный проблемами человеческого бытия… чего еще, старина? Ты никогда не сможешь высказать эту проблему, но она существует. Появление серой ящерицы, усеянной изумрудными крапинками, выводило его из оцепенения. «Well, well»[24], – шептал он. И насвистывая, продолжал свой путь.
Баттисти и Харрисы порой приходили сюда на закате дня. Бруно, оживленный глотком рома или присутствием неведомого бога, рассказывал о руинах Центральной Азии, Крыши Мира, Памира… Харрис громко смеялся: «Над Крышей Мира нет никакой другой крыши, это точно!» Не должно быть даже неба, если это настоящая Крыша Мира! И смеялся еще громче: «Загадочное атмосферное явление!» Моника и Ноэми изучали вышивку из Лос Альтоса или края Тараска. Они хорошо понимали друг друга.
В тот день на Калаверас у Харриса произошла забавная встреча. Два индейца сидели на корточках и курили. Лысый господин, в скрывавших лицо солнечных очках, которые делали его самого похожим на череп, в бежевом с коричневым спортивном костюме, измерял при помощи компаса нос неведомого бога. «Хэлло! – крикнул ему Харрис. – Спорю, вы ошиблись на миллиметр, джентльмен!» Господин подпрыгнул: «How do you do?» И оскалился, изображая улыбку. Харрис подошел широким шагом, поигрывая поблескивающим на солнце мачете. «Над кем вы смеетесь, сударь, с этим маленьким компасом? Над богом, самим собой, всем миром или над математикой?» Ученый турист оценил шутку. Харрис, тут же рассмеявшийся, был настроен дружелюбно. «Это очень сложные измерения, – сказал ученый, – но не расстраивайтесь, они точны…»
– Точны? – спросил Харрис, преисполненный ироничного удовлетворения, – Археолог?
– Любитель, – скромно сказал ученый. – А вы – художник?
– Любитель, старина, как и вы.
– Drink? – предложил археолог-любитель.
Харрис заинтересовался. «Что у вас на самом деле в бутылках?» Среди провизии обнаружился перворазрядный бренди. Харрис развеселился, стал сердечным и беспечным. «Итак, вы путешествуете, чтобы измерять носы идолов, и их задницы, наверно, в самых глухих углах света! Funny! Забавно! И откуда вы приехали, джентльмен?» «Из Висконсина, сударь…» Презабавный археолог, любитель или профессионал: коричневая лента на панаме, шелковый шейный платок кофейного цвета, рубашка-хаки, розовая кожа, тщательно подстриженные светлые усы, за черными очками скрывались умные кроличьи глаза… «Вот уже восемь лет, – сказал он, – я работаю над книгой о доколумбовой скульптуре…» Харрис снова отхлебнул бренди.
– За то, что вы возите с собой такой хороший бренди, на небесах вам простят… За эти восемь лет вы могли переспать с тысячью женщин разных цветов, совершить целую серию преступлений, удачных или нет, потерять или приобрести состояние и даже провести несколько лет в Синг-Синге или Сен-Кантене, или еще где-нибудь, хороших мест много! Вы могли бы объехать мир на велосипеде! Пересечь океан на лодке! Вас могли бы восемь тысяч раз убить на войне!
– Ну конечно, – ответил археолог. – Кроме гибели на войне, вы, наверно, сами совершили немало…
– Прошу прощения! Я едва не погиб в Новой Гвинее…
– Мои поздравления, – сказал археолог. – Но лучше, все же остаться в живых, не так ли? По крайней мере, в порядке исключения.
– Разумеется.
