– Мне в ту же сторону, – сказала Дарья, – дайте мне веревку, я помогу.
Действительно, не тяжело, разговор тяжелее… Молодая женщина все же произносит:
– Нас было четверо. И вот я осталась одна-одинешенька… Так, может, и лучше, правда?… Если я продержусь еще три месяца, на заводе обещали отправить меня в эвакуацию… Норму-то я выполняю…
– Я иду слишком быстро, – сказала Дарья, – вы запыхаетесь, простите меня…
– Ах, ничего. У меня все время одышка…
Выжившая остановилась, изобразив горестную улыбку. Мороз ослабел.
Проломленные крыши, занесенные снегом этажи, зияющие окна, фасады, завешанные полотнищами, на которых были небрежно намалеваны ряды окон. Остатки надписи: «Неустрашимый город! Могила…» Плакат разорван, последнего слова нет, город становился могилой всего, чего угодно… Дарья обратила внимание на отсутствие портретов вождя; и к чему они теперь? Уверенная улыбка, полное лицо, густые усы? Ни один портретист не осмелился бы написать его в этом городе, безжизненном как череп и омытом слезами. Единственная вещь, к которой Вожди народов официально должны быть непричастны, это слезы, это безысходное страдание, самое человечное из всего присущего человеку… Как только Вожди не сходят с ума? «Но может они
Трамвай на этих улицах удивлял, он, покачиваясь, огибал заснеженные, набитые песком мешки, обгорелый остов другого трамвая. «Их артиллерия часто обстреливает этот перекресток, однажды снаряд угодил в трамвай, шестьдесят человек погибло…» Это произошло возле Публичной библиотеки, в которую когда-то вошла библиотека Вольтера… На улицах, в затвердевшем снегу, были вырыты колодцы, которые вели к неработающей канализации; около них толпились женщины, дети, легкораненые, покорно дожидаясь своей очереди, чтобы опустить в зеленоватую воду кастрюлю, горшок, бидон, подвешенный на проволоке. Нечистоты, собранные в кучи посреди широких прямоугольных дворов, покрывала толща снега, в какую грязь это превратится весной, какие эпидемии породит зараженная земля! Людей это не пугало, весна еще далеко, неизвестно, кто до нее доживет! Площади сохраняли торжественный вид в окружении дворцов и колоннад, под сенью золоченых шпилей, огромные, пустынные. Царство белого холода. Пересекая их, человек погружался в беспощадное одиночество; и если бы в этот момент упала бомба, разрыв ее прозвучал бы здесь торжественно, не поколебав достоинства архитектуры. Купол, когда-то позолоченный, а теперь потускневший, царил над городом-призраком.
Дарья вошла в заурядный дом и оказалась в чисто выметенном, но от пола до потолка покрытом въевшейся грязью караульном помещении. Она показала бумаги и получила пропуск на второй этаж. Человек с примкнутым штыком открыл перед ней дверь в ледяной коридор; она поднялась по беломраморной лестнице, где пахло кислыми щами, прошла мимо курительной для офицеров; и вот поразительный кабинет майора Махмудова. Поразительный для города, где квартиры превращены в берлоги: теплый, уставленный зелеными шкафами для бумаг и обитыми кожей креслами, украшенный драпировками и цветами в горшках. Телефоны, портрет Вождя (Вождя с добродушным лицом), карты, календарь – все это было не декорацией, а реальностью, о чем свидетельствовал майор Махмудов собственной персоной. Вначале Дарья увидела только его зеленовато-розовый, гладко выбритый череп. «Садитесь», – сказал он, не поднимая головы. Массивный, почти жирный, странный. Он синим карандашом подчеркивал слова в каких-то заляпанных коричневыми пятнами бумагах. «Ну, что? – продолжил он. – Докладывайте». Голос его был бесцветным, слишком тихим для головы, похожей на бильярдный шар.
Дарья протянула ему свои бумаги. Он только ахнул. Круглое желтоватое лицо, двойной подбородок, маленький курносый нос, набрякшие веки, полное отсутствие шеи; взгляд его не был, как у людей на улице, окном в преисподнюю, нет, какой-то животный взгляд, непрестанно бегающий… Он приподнял верхнюю губу, что, несомненно, должно было означать улыбку. «Четыре года, Казахстан? Излечились от ошибок, уважаемый товарищ? Да уж, лечение серьезное… Мне вас рекомендует Кранц, хорошо. Немецкий знаете? Sehr gut[6]. Прикомандировываетесь к 5-му отделу, спуститесь вниз, в 12-ю комнату, будете работать с капитаном Потаповым. На переднем крае… Здесь везде передний край…» (Это подтвердил мощный разрыв метрах в ста от здания… Безумная мысль: бомба должна была упасть здесь, между телефонной тумбой и креслом, но не могла…). «Идите». Затем окликнул Дарью, прищелкнув языком: «Здесь у нас дисциплина и тишина. Понятно?» «Понятно, товарищ майор». Он начал накручивать диск телефона, придавил ногой упавшую на ковер марку, дверь справа отворилась, пропуская молодого солдата с пистолетом в руке и человека в очках, с растрепанной бородой, в форме вермахта. Махмудов закричал: «Герр Дингель, вы мне солгали!» Дарья услышала, как немец тихо, дрогнувшим голосом ответил: «Это был мой долг…»
