4leafclover: Вряд ли он вернется, и это только к лучшему. А тебе, деточка, нужно быть осторожнее в таких чатах. Тут никогда не знаешь, с кем на самом деле разговариваешь.
Теперь Томас стоит у двери спальни Джордин и прислушивается. Мальчики, когда были расстроены, убегали из дома часа на два-три, но всегда возвращались, как только в животе у них начинало урчать.
С одной стороны, ему хочется немедленно выдернуть Джордин прямо из постели, а с другой – дать внучке поспать. Прошлым вечером она не спустилась к ужину, хоть и не обедала. Томас попытался представить, как в такой ситуации поступила бы Тесс. Вероятно, принесла бы девочке перекусить, но Томас надеялся, что, проголодавшись, внучка и сама выйдет.
Однако Джордин не вышла; по крайней мере, Томас об этом не знал. Вчера перед сном он стоял на том же самом месте и слушал. И был уверен, что сквозь тяжелую дубовую дверь слышит горестный внучкин плач, но так и не решился войти к Джордин и попытаться ее утешить, а вместо этого, сгорбившись, побрел к себе.
– Джордин! – выкрикивает он наконец, не в силах больше терпеть. – Открой дверь немедленно. – Не отвечает. – Джордин Энн Петит, если ты не откроешь дверь, клянусь богом, я сниму ее с петель.
По-прежнему молчание.
Вздор какой, думает про себя Томас. Резкие перепады настроения Джордин словно выкачивали из дома воздух.
Когда он успел так постареть? Почему все стало так сложно? Закрывая глаза, Томас видит себя все тем же сильным парнем, который с легкостью таскал из холодильной камеры бочонки с пивом. Он мог проработать восемнадцать часов в баре, проспать шесть, а затем начать все сначала. Куда делся тот парень?
Лестница в подвал шаткая, и Томас решает, что поиски отвертки не стоят второго сломанного бедра в семье. Вместо этого он ковыляет через кухню к шкафу и выдвигает широкий и глубокий ящик, в котором вперемешку лежит всякая всячина, наклоняется и принимается в нем шарить.
Пальцы натыкаются на разводной ключ, какие-то разрозненные винты, большой венчик, щипцы и половники.
Наконец он находит отвертку и поворачивается, чтобы подняться по лестнице обратно к двери Джордин, но возвращается к ящику. Всматривается в беспорядок. Чего-то явно не хватает, хотя непонятно, чего именно. Он задвигает ящик и гораздо медленнее ковыляет наверх.
К тому времени, когда Томас добирается до спальни внучки, у него на рубахе под мышками и на спине расцветают пятна пота. Отвертка выскальзывает из влажной руки и скачет по ступеням вниз, с грохотом приземляясь на деревянный пол.
Разочарование и гнев вспыхивают в груди, и этого достаточно, чтобы толкнуть его вперед.
– Джордин Энн Петит! – кричит он, со злостью ударяя кулаком по деревянной дверной раме. – Сейчас же открой!
Дверь медленно открывается, но вместо непокорной Джордин с сумрачным взглядом, которую Томас ожидает увидеть, перед ним стоит до смерти напуганная, дрожащая девчушка с перекошенным личиком.
Боже мой, думает Томас, да она же меня боится. Он тут же раскаивается, готовый извиниться. Он вовсе не хочет, чтобы Джордин его боялась. Здоровое уважение – да, неплохо, но страх – это уж слишком.
– Дедушка, – лепечет Джордин, лицо у нее сморщивается, и она кидается к Томасу, с трудом обхватывая руками его широкую талию.
Томас на мгновение замирает, ошеломленный, раскинув руки в стороны, словно в него неожиданно ударила волна холодной воды.
– Что с тобой? – спрашивает Томас, опуская наконец руки и заключая Джордин в ответные объятия, правда не такие яростные. – В чем дело? – Он ждет от внучки извинений за то, что ушла без разрешения посреди ночи, а потом заперлась в своей комнате на несколько часов; раскаяния в отчаянном нежелании проведать Вайолет и Кору.
Но она только плачет ему в живот. И это не обычные страдания по поводу размолвки с подружками, не попытка попросить прощения за строптивость. Это пронзительные, берущие за душу, горестные рыдания.
– Ох, дедушка, никто не должен был пострадать. Это была просто глупая игра, – хрипит она.
Слова Джордин не сразу доходят до Томаса, но и тогда он их понимает не до конца. Какая игра могла довести двух девочек до больницы? Он вспоминает предыдущее признание Джордин, что они взяли немного пива из бара. Алкоголь сыграл свою роль? Депо завалено всяким старым хламом; может, подвыпив, девчонки принялись шалить.
– Я вовсе не хотела ничего плохого, – скулит Джордин.
Томас неловко гладит внучку по голове, мысли у него мчатся галопом. Она вырывается из объятий и протягивает ему телефон:
– Мы ничего такого не делали. Клянусь. Это не мы.
Томас берет у нее телефон и всматривается в экран. Там застыло ужасное изображение, на котором Джордин и Вайолет, все в крови, держат в руках ножи.
– Мы не виноваты. Это фальшивка, но ее рассылают всем и говорят, что Кору порезали мы, – лепечет Джордин, наклоняясь к нему, с каждым всхлипом ее плечи вздымаются и опускаются.
Томас щурится на изображение на экране и, присмотревшись, понимает, что фотография действительно сфабрикована. Вопросов у него множество, но он начинает с простого:
