Всадника, появившегося на улицах города, провожали многозначительными взглядами и так же встретили у больницы, где он спешился и вбежал внутрь. Перебегая от одного окна регистратуры к другому, он спрашивал про девушку, которую должны были доставить сюда, но никто ничего не знал о пациенте, описанном очень встревоженным, в грязной одежде, юношей. Исчерпав все возможности, он вышел на улицу и только тут до него дошло, что её отвезли не в больницу. Присмотрев скамейку, он двинулся к ней и только собирался вдавиться в её деревянные перекладины, как пискнул телефон. Послание, что он прочитал, вызвало прилив сумасшедшего гнева: Учи французский язык, увидимся в школе.
– Французский? Серьёзно? Да я, сейчас, на иврите заговорю от шока, – вскричал он и принялся пинать ногой, ни в чём не повинную, скамейку, выкрикивая имя того, кто не является, но всегда находится где-то рядом, чтобы всё испортить или ввергнуть тебя в дерьмо: Чёрт, чёрт, чёрт. Выпустив пар, он уселся на асфальтированную дорожку и привалился спиной к скамье.
Антон знал код замка графских развалин, поэтому вошёл без труда. Дверь в комнату Димы была приоткрыта. Заглянув, он сразу понял, что друг рвал и метал, ведя бой с недвижимостью. В хаосе перевёрнутого, разбитого и разбросанного мелкого и не очень мелкого имущества, вырисовывалась занятная картина.
На диване, положив ноги на стол, сидел его друг в состоянии активного, когда пьют одну стопку за одной, времяпровождения, доверяя молодости и надеясь на прочность, но скоро и неожиданно переходя в стадию сопливой исповеди.
Перед ним стояла бутылка дорогого коньяка, испарившая из себя половину ароматного золотистого напитка. Чайная чашка, зажатая цепкими пальцами, излучала боевую готовность к опрокидыванию. Рука потекла вверх, но появление незваного гостя на пороге, остановило её движение и она замерла в воздухе.
Два стука в дверь оповестили о приходе гостя, а голос подтвердил, что гость – не случайный прохожий, а его друг.
– Родительские резервуары осушаешь, – послышалось слева, куда сел Антон, деля с другом мягкий светлый диван.
Дима кукольно вскинул веки, словно разжал пружинки и его губы разъехались вширь. Улыбка, ещё хранила былую очаровательность, но уже, приобрела нечто чуждое: податливое и синтетическое.
– Дружище, – пьяно протянул Дима, резко встал, намереваясь выйти из-за стола, но качнулся и глубоко вдавился в диван. Из чашки плеснуло на руку. – Штормит, – засмеялся он и слизал с ладони и запястья остатки успокоительной жидкости. – Пришвартовывайся, ты вовремя.
– Думаю, ты прав. По какому случаю алкогольная трапеза? Дима двинул кружку ко рту и поднял свободную ладонь, мол подожди малость. – Хватит, – попытался остановить его друг. – Заклятого врага печени не победить, только желудок наизнанку вывернешь. Дима ослушался и выпил. Грохнув дном кружки о стол, он произнёс:
– Ты не поверишь. Я сам ни фига не верю, но тебе скажу. Когда узнаешь, грохнешься.
– Я сижу, говори.
– Между нами мальчиками и больше никому. Он поднёс палец к губам и таинственно, насколько способен пьяный человек, прошептал: Даша – не человек и это – истина, друг.
– До зелёных человечков напился, гадёныш. Куда лезло то. Ну пнула она тебя, теперь, не человек что ли. Стоит она того, чтобы тебе в стельку упиваться.
– Ты не понимаешь, – настаивал Дима. – Она – не человек. Робот она. Почему? Почему, друг? В голос вплелись плаксивые нотки. – Я впервые влюбился. Разве так должно быть? Я проклят?
– Спать тебе надо, фантаст-самородок. Антон ткнул Диму головой в диван, но тот уцепился за рукав куртки, продолжая уверять, что их учитель – робот. – Спи, уже, пьянчуга без стажа, а то придут зелёные человечки и пописать позовут, а ты не откажешь. Спи, говорю.
Дима притих, уткнувшись лицом в валик дивана.
– Даша – не человек. Она – робот, – передразнил друга Антон. – Тоже мне, Филип Дик нашёлся. Глянув на свернувшегося в калач друга, Антон сдёрнул с кровати пушистый плед и заботливо укрыл друга.
Похмельное утро – не то, чем можно похвастаться или пережить, не тряся внутри себя ливер. Дима проснулся от жгучей жажды и прямиком направился к холодильнику, а затем, в туалет, чтобы, обняв унитаз, поговорить с ним на языке, понятном лишь им двоим. Ополоснув лицо, почистив зубы и намочив голову под холодной струёй, он вернулся в комнату. Антон, ещё не встал, но не спал, ожидая друга, чтобы спросить:
– Протрезвел?
– Почти, но хочется, опять, напиться.
– Да что случилось то? – вскипел Антон, отбрасывая одеяло и вскакивая с постели.
– А что я вчера говорил? Ничего не помню и голова трещит.
– Ещё бы, не трещала. Напился, как сапожник и нёс всякую чушь.
– Так ты не поверил?
– А ты бы, поверил на моём месте?
–Знаешь, когда любишь, не замечаешь странностей. Я признался ей, а она сказала, что ничего не чувствует. Я злился и думал, что безразличен ей, но она, просто, не умеет чувствовать. Понимаешь, я впервые влюбился и в кого – робота. Дима горько усмехнулся.
– Ты разыгрываешь меня? Дарья Николаевна – робот? Да по тебе весёлая больничка плачет.
