– Жульнические игры, – бубнит она, топая в мою сторону, и утыкается лбом в мою грудь. – Даже ты не сможешь победить этих мошенников.
– Не думаю, что твой мяч долетал хоть до чего-то достаточно близко, чтобы утверждать, что тебя надули. Хочешь, я попробую?
Я обхватываю ее шею ладонями, и Хэлли поднимает на меня глаза.
– Не хочу давать им больше денег. Это обдираловка. Пойдем найдем, кто нас еще облапошит.
Когда я убираю руки с ее шеи, ее ладонь скользит в мою, как будто это самая естественная вещь в мире, и я вспоминаю слова Анастасии о том, что я никогда не держал ее за руку. Она права, но, думаю, главное различие между Хэлли и Анастасией заключается в том, что меня никогда не привлекала Анастасия. А теперь я знаю, что Хэлли это тоже нравится.
Мы останавливаемся возле будки с метанием колец, и я сразу понимаю, что ничего хорошего тут не светит.
– Давай я помогу, – говорю я, становясь у нее за спиной. – Нужно бросить его вот так.
Я поправляю ее позу, чтобы у нее был хоть какой-то шанс.
– Я очень хочу заполучить ту огромную утку.
Я усиленно моргаю, потому что мне определенно послышалось, что она сказала другое.
На стене висит плюшевая утка размером со среднего ребенка, и я не могу отделаться от картины, как она сидит в углу комнаты в доме Хэлли, пока мы спим ночью. К счастью, Хэлли и в этой игре не сильна. Когда ее броски заканчиваются, она выглядит разочарованной. Даже больше, чем во всех других будках. И почему мне это не дает покоя?
– Мы можем повторить, пожалуйста? – спрашиваю я парня.
– Но у меня плохо получается, – стонет Хэлли.
– Да ты просто ужасна. Ты наказана, отойди в сторону.
Игра совсем не сложная, и чем больше колец попадает на бутылки, тем сильнее она возбуждается и в результате начинает меня громко подбадривать.
– Пожалуйста, перестань орать.
– Прости, прости. Давай, Генри, – шепчет она. – У тебя получится.
Она права, и я выигрываю, что вынуждает меня произнести слова, которые я никогда не думал, что скажу.
– Нам, пожалуйста, огромную утку.
– Мой герой. – Она забирает утку и едва может обхватить ее рукой. – Я назову ее Генри.
– Пожалуйста, не надо. – Она выглядит такой счастливой, что мое сердце болезненно сжимается. – Чего еще ты хочешь?
Мы возвращаемся к каждой будке, от которой уходили с пустыми руками. Я бросаю обручи, мячи, стреляю из пистолетов и пинаю футбольные мячи до тех пор, пока Хэлли уже не видно за грудой мягких игрушек. Она смотрит на меня так, словно я лично сшил их для нее.
Когда мы находим скамейку на краю пирса, у меня под мышкой огромная корова, а в руках – два медведя. Я сажусь, а Хэлли сваливает остальные игрушки рядом со мной, лишая себя места.
– Это я не учла, – бормочет она, пытаясь сложить их стопкой, чтобы самой сесть.
Я протягиваю ей медведей и хлопаю себя по коленке, предлагая сесть. Она смотрит на гору своих призов, потом снова на меня и решает принять мое предложение.
– Сегодня мой самый любимый день с тех пор, как я переехала в Лос-Анджелес. И я не могу определиться, грустно ли это или мило. Спасибо, Генри.
– Спасибо, что не заставила меня наблюдать за твоими печальными попытками выиграть.
Ее рука лежит у меня на плечах, и Хэлли смотрит прямо на меня. Ее лицо совсем близко от моего, и я не свожу взгляда от ее губ, пока она говорит:
– Слушай, я знаю, что хоккей – это твое предназначение или что-то в этом роде, но… ты когда-нибудь думал о профессиональной карьере в играх на ярмарках с аттракционами? Потому что у тебя действительно до безобразия хорошо получается. И не говори мне, что ты хорош во всем, потому что не каждый парень может просто подойти к игровой будке и выиграть приз.
Я встречаюсь с ней взглядом.
– При желании у него все получилось бы.
– Ходят слухи, что это так.
Я кладу руку ей на бедро, и она прижимается ко мне, пока мы слушаем шум океана под пирсом. Единственное, что отличает свидания с Хэлли от всех остальных, на которые я ходил, – я не хочу, чтобы они заканчивались. С другими мне не терпелось вернуться домой – одному или с девушкой для ничего не значащего секса. С Хэлли я хочу, чтобы свидание продолжалось, пусть оно и не совсем настоящее.
– Что-то ты затих, – шепчет она.
– Это мой стиль.
– О чем замечтался?
О тебе. Всегда о тебе.
– О том, как скажу Бобби, что ему придется уступить свое место в твоей машине твоей огромной утке и ее друзьям.
Она начинает смеяться, и это единственный звук, который я предпочту тишине.
– Я позволю ему дать им имена. Может, пора присоединиться к остальным участникам нашего группового свидания?
– А если я скажу, что мне нравится проводить с тобой время наедине и не делить тебя ни с кем?
Она поворачивается у меня на коленях, чтобы как следует посмотреть на меня, и ее попка, прижатая к моим бедрам, напоминает мне о том, как давно у меня не было секса.
– Я бы сказала, поделись мною сейчас, а потом снова останешься со мной наедине. Мне нужно писать, но ты можешь остаться на ночь, если хочешь.
