– Я чувствую, что ты наблюдаешь за мной, – говорит он, ведя кистью по хосту.
– Это звучит жутковато. Я любуюсь. Мне нравятся твои работы, по крайней мере, то немногое, что ты мне показываешь.
Мне удается увидеть только то, что он рисует для меня: Джой, цветы, потому что теперь я предпочитаю их настоящим, портрет Кряка Эфрона, изображенного в образе респектабельного джентльмена в костюме, а также все, что он создает на моем теле.
Генри зажимает кисть в зубах и поднимается с пола, держа в руках палитру и полотенце, на котором она лежала. Он бросает полотенце на кровать рядом со мной и кладет на него краски. Затем закрывает одной рукой мой ноутбук и убирает его на прикроватную тумбочку, а другой вынимает кисть изо рта и бросает ее рядом с палитрой.
– Что ты делаешь?
Он забирается на меня сверху, обхватывая ногами мои бедра так, что я не могу пошевелиться.
– Рисую. Можно я задеру твою футболку?
– Ты собираешься рисовать у меня на животе? – спрашиваю я, уже зная ответ, прежде чем он кивает. – Он не плоский.
– Я уже видел твой живот раньше, – парирует он в ответ, как будто нелепо даже упоминать об этом. – Что здесь такого?
– Ну просто он не подтянут, и у меня есть несколько растяжек. – И я почти уверена, что под пупком торчит несколько черных волосков, которые я не выщипала.
– Подумаешь, растяжки. Ничего необычного в этом нет. – Он приподнимает рукав своей футболки и выворачивает руку, чтобы я увидела едва заметные линии на его бицепсе. – У меня тоже они есть. Тут нечего стесняться.
Я бы не сказала, что сразу же начинаю оправдываться, но непроизвольно срабатывает желание защитить себя. Я знаю, что мое тело не соответствует представлениям общества о совершенстве, но на протяжении многих лет я упорно старалась полюбить себя, когда казалось, что все сделано для того, чтобы убедить меня в обратном.
– Я не стесняюсь. Мне нравится мое тело, – возражаю я. – Я просто не привыкла показывать его другим, вот и все. Я лишь переживала, что живот вряд ли будет хорошим полотном.
– Ты – мой идеальный холст, Хэлли. Каждый дюйм твоего тела. И мне тоже нравится твое тело и нравится быть единственным, кто его видит.
Идеальный холст.
– Что ты собираешься рисовать?
– Потерпи и увидишь.
Я задираю футболку и засовываю ее под лифчик, чтобы не мешала. Генри молчит, пока работает. Сначала проводит крупными мазками по ребрам и ниже пупка, а затем сотнями, если не тысячами, более мелкими. Что-то напевая себе под нос, он время от времени останавливается и откидывается назад, чтобы оценить свою работу.
Каждое прикосновение кисти к моей коже похоже на поцелуй, и когда Генри спрашивает, все ли со мной в порядке, я могу только кивнуть, потому что сражена его нежностью. То, что он делает, кажется слишком личным и таким особенным, и он хочет делать это со мной.
Он сползает с меня, а потом укладывается и на живот и продолжает рисовать на моем боку. Потом с другой стороны, затем между моих ног. Время от времени он интересуется, не нужно ли мне чего-нибудь, но я отвечаю «нет», потому что не хочу, чтобы это заканчивалось.
Но в какой-то момент он все-таки заканчивает рисовать и заставляет меня лежать на кровати, чтобы все высохло и я не испортила его шедевр.
– А я смогу что-нибудь нарисовать на тебе в следующий раз? – спрашиваю, осторожно поднимаясь с кровати с его помощью, и направляясь к большому напольному зеркалу.
– Нет. Я видел твои каракули. Ты совершенно не умеешь рисовать.
– Иногда ты такой грубый, ты об этом знаешь? – ворчу я, хмуро оглядываясь на него через плечо, пока мы пересекаем комнату.
Он прикрывает мне глаза на последних шагах.
– Сначала все советуют не задумываться о том, что я говорю, а как речь заходит о том, насколько плохо они рисуют, мнение сразу меняется. Ты готова?
– Покажи мне.
Генри убирает руки, но остается рядом; он прижимается губами к моей шее и целует пульсирующую жилку. Сиреневые и лавандовые завитки пересекаются с перламутрово-белыми облаками на моей грудной клетке; пастельные оттенки розового, голубого и зеленого украшают кожу нежными тонами. Во все это органично вписаны белый и желтый цвета. Мне требуется секунда, чтобы понять, что на мне нарисовано.
– Тебе нравятся луга. Это первое, что ты на мне нарисовал.
– Я очень часто мечтаю о том, как буду лежать на одном из них. Думаю, что это подарит умиротворение. А еще я полюбил маргаритки.
Внизу живота, слева, жирным черным курсивом выведена буква «Г». Это единственный яркий цвет во всей картине.
– Ты меня подписал.
Он ласкает пальцами кожу под своими инициалами.
– Какие ощущения вызывает у тебя этот рисунок?
– Что я красивая, – честно отвечаю ему и чувствую себя более уязвимой, чем раньше. – Ты всегда заставляешь меня чувствовать себя красивой.
– Хэлли, ты так себя чувствуешь, потому что на самом деле красивая.
– Обещай, что возьмешь меня с собой на луг и подаришь мне новые впечатления.
– Обещаю.
Семестровые экзамены – единственное время в году, когда я чувствую преимущество в учебе перед всеми своими друзьями.
