Когда солнце взойдет на западе полностью

– Вы можете поклясться, что это ваша просьба, а не какой-то план? – напряженным голосом поинтересовался Цубаса, крепко сжимая хакама на коленях.

– Чтобы вернуть себе здравый смысл, я пожертвовал собственной святыней – забрал из нее молитвы людей и поместил в нее скверну, что таилась в теле. На это ушло все предоставленное мне они время.

– Вы могли бы очиститься полностью… – нахмурившись, пробормотала Аямэ, но Таданори покачал головой:

– На это нужно время и искренние раскаяния. Но я слаб и не верю, что смогу сдержаться, если меня вновь поманят обещанием власти и могущества.

– Разве разделением своей сути вы уже не доказали, что достаточно сильны? – тут же спросил Цубаса.

– Но насколько хватит этой силы? Еще на пару месяцев? Десяток лет? Сотню? Я знаю свои пределы, знаю себя – от подобной слабости нет лечения. Потому и прошу убить меня, пока я в своем уме.

Цубаса хотел спорить – он подался вперед, готовый убеждать Таданори в ошибочности выбранного пути, но Аямэ его удержала. Ее ладонь мягко опустилась на крепко сжатый кулак, из которого текла кровь, – когтистые пальцы так крепко впились в мягкую кожу, что повредили ее. Касание, едва ощутимое, но уверенное, заставило его сесть на место и покорно склонить голову, принимая последнюю просьбу бога.

Таданори поклонился в третий раз. Лоб коснулся пола, спина долгое время так и оставалась согнутой. Земной поклон – раскаяние за совершенные грехи и мольба о прощении.

Аямэ ответила первой. На мгновение она крепче сжала тати, а после отложила его в сторону и вернула поклон, коснувшись лбом пола. Рвано выдохнув, Аямэ поднялась с колен, обошла столик, встала за спиной бога и взглянула на Цубасу. Он молчал и не двигался, даже его глаза ничего не выражали, наполненные странной пустотой. Но в итоге он тоже низко поклонился, поднялся из сэйдза и встал рядом с Аямэ, нерешительно положив руку ей на плечо.

Сила, что направилась в тело, смешивалась с ее собственной, менялась, пока не слилась во что-то новое и не устремилась в тати.

– Пусть боги подарят вам покой, – прошептал Цубаса.

Аямэ не позволила себе колебаться. Тяжелый меч взмыл в воздух и обрушился на бога стремительно, одним ударом снося голову. Брызнула кровь, окрасив прежде светлую комнату искрящимся золотым багрянцем. Божественное сияние медленно угасало, тени в углах подбирались все ближе, а шум, что все это время разносился снаружи, вдруг стих. Оскверненная суть Таданори тоже умерла.

Тати треснул в руке Аямэ неожиданно – осталась лишь рукоять да не более чем сун стали. Меч погиб вслед за своим хозяином.

Слов не находилось. Она привыкла к борьбе, к сражениям, к отвоевыванию своей жизни каждый миг существования, но не к тому, что противник сдается и уходит одновременно так возвышенно и так бесславно.

Олений рев не дал поразмышлять над произошедшим. Сикигами злились, рвались в бой, готовые атаковать приближающегося врага.

– Они, о которых говорил Таданори-сама.

Рука Цубасы соскользнула с плеча Аямэ и легла на его собственный танто. В последних отблесках света, в котором рассеивалось тело ками, золотой глаз Цубасы сверкнул обжигающим холодом.

«Он зол», – только и успела подумать Аямэ, как Цубаса обхватил ее за талию и вырвался из дома через поваленную крышу. В ушах привычно зашумело, но теперь Аямэ не обращала на это внимания, сразу сосредоточиваясь на ёкаях, ворвавшихся на прогалину. Деревья больше не сдерживали тех, кто вторгался в темницу бога, потому они легко проложили себе путь.

– Так он подох, – разочарованно прорычал один из они. Красная кожа своим темным оттенком напоминала кровь; из-за рога – целого правого, левый оказался обломанным почти у корня, – длинного и острого, они выглядел еще более огромным, а тонкая вытянутая тэцубо[91] волоклась по земле. Покрытое шрамами тело возвышалось над остальными они, чуть более низкими, но не менее крепкими.

– Нет его, но есть развлечения.

– И еда.

Два оставшихся они походили на братьев: одинаковый рост, одинаковая кожа, одинаковые рога. Даже говорили ёкаи похоже. Различались только набедренные повязки – тигровая и медвежья.

Аямэ недовольно поджала губы. Развлечения, судя по всему, – это сражение, а еда – они с Цубасой. Самоуверенные глупцы. В любом случае жить им осталось недолго.

Сикигами набросились на они, стоило Аямэ отдать мысленный приказ. Рев, шипение и громогласный смех смешались воедино. Ёкаи обрушились на духов с уверенностью в собственных силах, которую Аямэ могла бы одобрить, принадлежи она человеку.

Почти сразу стало ясно: сикигами долго не продержатся. Пусть духи Аямэ были сильнее, чем у многих оммёдзи, они не шли ни в какое сравнение с они, сбежавшими из Ёми. Энергия, исходящая от них, казалась физически ощутимой. Аямэ почти чувствовала на языке привкус гнилых фруктов, а нос улавливал призрачный запах сырости.