Аямэ совершенно не ожидала услышать подобное, а потому даже не нашлась с ответом и предпочла сосредоточиться на происходящем. Бог бился о барьер, растекался по земле тонким слоем, словно надеялся просочиться наружу сквозь землю, но так и оставался запертым. Сикигами он игнорировал, обтекая их подобно тому, как река омывает камень.
– Дом, – совершенно неожиданно произнес Цубаса, и это отвлекло Аямэ от бога.
– Что?
– Дом все еще стоит, хотя бог уже давно мог бы его разрушить. Он не пожалел даже собственное святилище, что прежде хранило в себе его божественную суть, но почему дом остался цел?
Она могла бы поспорить относительно целостности дома, но понимала, что сейчас не время. Следуя замечанию Цубасы, Аямэ перевела взгляд на минка. Разваленное здание, в котором невозможно находиться. За исключением того, что почему-то наружная стена оказалась сломанной, а виднеющиеся в проеме внутренние перегородки комнат оставались поразительно целыми.
Цубаса и Аямэ переглянулись. Либо в доме их ждала ловушка, либо бог скрывал что-то внутри.
– Возможно, там его тело, – тихо опускаясь вниз, произнес Цубаса и осторожно поставил Аямэ на энгаву, такую же изломанную, как и все здание.
– Поэтому он выбрался наружу? Ведь бог должен быть заперт внутри дома.
– Наверное, он каким-то образом смог разделить проклятую суть своей души и тело. Это единственное объяснение тому, как он смог выбраться.
– Но что это был за бог?
– Таданори, покровитель птиц, живущих в этом лесу.
Войти в дом не составило труда – проклятая часть бога продолжала искать выход, не обращая внимания ни на что иное. Аямэ лишь на мгновение замерла, сосредоточиваясь на контроле своей энергии, чтобы отразить возможную атаку.
Сёдзи отъехали в сторону легко, словно ими пользовались постоянно. Комната оказалась пустой и маленькой, больше похожей на коридор, он уходил вправо и упирался в еще одни сёдзи, сквозь которые пробивался теплый приглушенный свет.
Вперед вышел Цубаса. Заслонив собой Аямэ, он направился к двери, держа в руках танто, но, в отличие от Аямэ, не стал медлить и сразу отворил сёдзи.
Она ожидала чего угодно, но не того, что увидела. Перед пустым столиком, прикрыв глаза, сидел в сэйдза бог в том облике, который носил до своего падения, и источал тот самый свет, что их привлек. Собранные волосы, аккуратное, пусть и простое кимоно, руки крепко сжимали на коленях тати[90] – буквально все в его облике говорило о достоинстве и сдержанности. И это никак не сочеталось с хаотично носящимся комком грязи снаружи.
– Таданори-сама. – Цубаса поклонился, и Аямэ поспешила поприветствовать бога.
Медленно, словно пробуждаясь от долгого сна, Таданори раскрыл глаза – темно-серые, почти черные, и невыразимо грустные.
– Я ждал вас. – Таданори вернул поклон, неглубокий, но полный уважения и благодарности. – Присядьте. Много времени я не займу.
С некоторой осторожностью они вошли в комнату и сели точно напротив ками. Цубаса был расслаблен или старался казаться таковым, но Аямэ осталась напряженной, как натянутая тетива. Рукоять танто привычно ощущалась под ладонью, и пусть так она показывала неуважение к собеседнику, но не могла иначе. Таданори, проследивший за рукой Аямэ, промолчал, но казалось, что он остался доволен ее осмотрительностью.
– Я бы хотел попросить у вас прощения. – Таданори вновь поклонился, но в этот раз глубоко, едва ли не сгибаясь пополам. – Мой выбор, продиктованный жадностью и завистью, привел к тому, что деревня, верившая в меня, вот-вот погибнет. Потому я молю о последнем даре, который вы можете мне дать.
– И чего вы хотите, Таданори-сама? – спросил Цубаса, нахмурившись. Аямэ его понимала – просьба бога могла оказаться как простой, так и слишком уж обременяющей. Или и вовсе привести к печальным последствиям.
Таданори поднял тати с направленным на себя лезвием двумя руками и протянул Аямэ. Она взяла клинок скорее по привычке, чем потому, что действительно хотела принимать его.
– Я прошу вас убить меня, оммёдзи-сама и Карасу-тэнгу-сама.
Аямэ едва не выронила тати, потрясенная, растерянная и ожидавшая чего угодно, но не подобного.
Таданори, игнорируя их замешательство, продолжил:
– Для моей просьбы есть две причины. Первая – расплата за совершенные прегрешения против Небес и людей. Вторая нуждается в небольшой предыстории. Около месяца назад я встретил нескольких
