Цель его оказалась проста: отправить в Ёми духов, что своевольничали в мире людей. Обычно этим занимались другие – младшие боги, только получившие своих первых последователей, цуру[95], оберегавшие людской покой, а то и вовсе хаину[96]. Цубаса же впервые выполнял это поручение, данное к тому же в столь неудобное время.
Все вокруг дышало отчаянием и безнадежностью. Все, что оставалось, – бесконечная тоска и серость, которой казался мир. Словно все вдруг стало неважно, незначительно, поверхностно. Счастье слишком мимолетно, радость быстро сменяется болью, жизнь уходит так же торопливо, как и появляется.
Хриплый смех привел Цубасу в себя. Не его мысли, не его чувства. Все это навевало Ёми, а он столь легко поддался влиянию, что стоило только устыдиться.
– Никогда не видела тебя здесь прежде, дитя. – Хриплый, надтреснутый голос привлек внимание. – Не стоит корить себя – нет никого, кто бы спокойно перенес влияние Ёми, столкнувшись с ним впервые.
Перед ним стояла кидзё. Она одновременно и походила, и не походила на своих сестер, с которыми Цубаса сталкивался прежде. Такая же старая и уродливая, с темными глазами и всклокоченными серыми волосами, в поношенном кимоно. Но рога ее выглядели куда длиннее, чем у любой демоницы, которую встречал Цубаса.
– Я не дитя, – только и смог он произнести, как смех его прервал.
– Сотня-другая лет – ничто в сравнении с тысячью, не думаешь? – Кидзё еще раз рассмеялась и перевела взгляд с Цубасы на юрэй, стоявших за его спиной. – Вижу старых знакомых.
Духи зашевелились, зашипели, от них повеяло злобой, но и на это кидзё только захихикала, словно услышала хорошую шутку. Кидзё легко переступила границу Ёми и мира людей, как если бы той не существовало. Голая грязная ступня утонула в густой траве, которая сразу пожухла. Каждый шаг уничтожал природу, пока кидзё уверенно шла за юрэй.
– Пора домой, мои дорогие, – с пугающей улыбкой произнесла она, щелкнув пальцами.
Духи закричали, растворяясь в мутной, пахнущей гниющими фруктами дымке. Цубаса с трудом устоял, чтобы не вздрогнуть всем телом. Простая демонстрация силы от кидзё пугала, но хуже оказалось чувствовать свою беспомощность – он бы не смог ей противостоять. Не сейчас. И даже не через еще пару сотен лет, хотя Цубаса не раз слышал, что его навыки сражений – одни из лучших.
– Ступай, дитя. От тебя так тянет сокрытой радостью, что хочется ее поглотить, но тогда накажут не этих паршивых юрэй, а меня, – хохотнула кидзё и в один прыжок ступила на земли Ёми. – До встречи! Как там говорят? Пусть Аматэрасу благословит твой путь, да? Ну пусть, пусть…
Кидзё растворилась в еще одном приступе хрипящего смеха, оставившего после себя неприятное ощущение гнили, что впивалась в кожу и оседала на костях.
Домой Цубаса вернулся поздно, предварительно очистившись в храме от скверны, которую мог подцепить у врат Ёми. Его ждала супруга, уставшая, но счастливая, обнимающая два крохотных свертка, в которых спали их дети. Боги, люди – Цубаса не видел между ними разницы в тот момент, когда понял, что такое семья.
Он старался для Ваканы и сыновей, чтобы они знали его как хорошего супруга и доброго отца. Обязанности посланника богов не исчезли, он все еще продолжал передавать поручения от одного бога другому и отводил ёкаев в Ёми. Наблюдал за тем, как вокруг их дома строится деревня, как люди возводят святилище для Ваканы и возносят ей молитвы.
Жизнь казалась прекрасной. И мог ли он предположить тогда, что это счастье дано ему лишь на ограниченное время? Цубаса твердо верил, что полученное благословение вечно.
Пока не допустил ошибку.
Мононоке, которого Цубасе сперва пришлось самому схватить, а после доставить в Ёми, оказался слишком серьезным противником. Сильный, огромный, погубивший не одну человеческую жизнь. Он уничтожил несколько деревень, наслав на их жителей болезни.
Цубасе стоило отдохнуть, прежде чем направляться в Ёми. Но опьяненный успехом поимки мононоке, уверенный в своих силах, стремящийся домой, он наплевал на здравый смысл.
Знакомая кидзё привычно встретила его на границе. С кривой ухмылкой, все с тем же неумолкаемым смехом и резкими движениями, в которых читался опыт и проскальзывало что-то по-звериному хищное.
– Дитя, сегодня ты выглядишь паршиво. – Кидзё задумчиво почесала когтистым пальцем подбородок, пожевала губами и осмотрела Цубасу с ног до головы. – Потрепал тебя этот беглец, да?
– Буду в порядке, как только отдохну, – отмахнулся он, сосредоточившись на мононоке, который пытался вырваться из плена освященной богами цепи.
– Выпей хоть глоток воды. – Кидзё протянула ему тыкву-горлянку, на дне которой плескалась жидкость.
Цубаса сделал глоток бездумно, привыкший к кидзё, уставший и обессиленный. Холодная вода быстро превратилась в обжигающее пламя, что опалило горло и заставило рухнуть на колени.
Горло жгло, все внутри переворачивалось и закипало, а сердце словно сковали цепи, что тянули его вперед, в Ёми.
