Хватка в волосах ослабла, и голова Цубасы безвольно свалилась бы на грудь, не держи его подбородок Идзанами.
– Ёмоцу-сикомэ. – Она перевела взгляд на демоницу, которую прежде Цубаса называл кидзё. – Ступай. Я призову тебя позже. А ты… – Идзанами вновь сосредоточилась на нем. – В Ёми холодно. Согрей меня сегодня.
Он послушно поднялся с колен и направился за богиней. Четыре шага к тому, что являлось одновременно троном и постелью Идзанами. Четыре шага за владычицей смерти. Четыре – равные самой смерти[99].
Он не знал, сколько прошло времени с его появления в Ёми. Дни и ночи слились воедино. Солнце не освещало небо, мир тонул в бесконечных сумерках – серых, унылых, наполненных воем демонов и криками невинных людских душ, что стали невольными заложниками Ёми. Ёмоцу-сикомэ – не кидзё – смеялась каждый раз, когда встречалась с Цубасой.
– Такой послушный, – ухмылялась она, находя его в постели Идзанами. – Хорошо ли выполняешь свою работу?
Он молчал. Слова ёмоцу-сикомэ обжигали бы раньше, но сейчас он не чувствовал ничего, а потому не отвечал. Идзанами в эти моменты только хищно улыбалась, гладила его по голове и оставляла на теле следы своих когтей, расцарапывая его спину, грудь и руки. Шрамы не исчезали – бледные тонкие полосы разрастались, покрывая кожу густой уродливой вышивкой.
– Мне кажется, ты достаточно хорошо мне служишь, поэтому пора выполнить мое обещание, – однажды сказала Идзанами. – В мире стало слишком много людей. И богов.
Меч ему передала ёмоцу-сикомэ. Цуруги[100] лежал в руке неудобно, впиваясь в ладонь грубой кожей рукояти. Лезвие затупилось и потемнело, кончик клинка и вовсе стерся, став округлым и мягким. Но даже в таком состоянии цуруги оставался опасным оружием, Цубаса знал это.
– Чем больше жизней заберешь, тем острее будет сталь. Этот меч выковали в Ёми. Накорми его кровью, и он засияет.
Идзанами лениво махнула рукой, отпуская Цубасу и ёмоцу-сикомэ. Они ушли с низким поклоном, каждый думая о своем. Демоница хихикала, рассказывая о том, что именно должен сделать Цубаса, и то и дело задавая вопросы, на которые он не знал ответов. Вместо разговора он сосредоточился на поручении: убить всех людей в ближайшей деревне, а если там живет бог, то избавиться и от него.
Ёмоцу-сикомэ отвела его к границе. Больше она ничего не говорила, только продолжала смеяться, что начинало раздражать. Лишь напоследок, проворно подскочив к Цубасе, она затолкнула ему в рот юдзу[101]. Он ожидал ощутить горечь, свойственную всем фруктам Ёми, и только после – характерную плоду кислоту, но язык обожгло солью и затхлостью. Совсем как от поцелуев Идзанами.
Они не прощались. Ёмоцу-сикомэ легко заскочила на ближайшее дерево и устроилась меж ветвей. Цубаса же направился на восток, куда его вело чутье. Привыкший к мертвой энергии, он остро ощущал жизненную ки, которая звала его почти с такой же силой, как приказы Идзанами, которым он не мог противостоять. Отдаться ощущениям было легко, а сопротивляться Цубаса и не собирался. Какой в этом смысл?
Дорога запомнилась плохо. Сражение тоже. Отстраненно Цубаса понимал, что он просто несся по деревушке, рубя всех, кто попадался ему на пути. Поначалу он орудовал цуруги как топором – замахивался и резко опускал клинок на каждого встречного. После удары стали более плавными. Идзанами не солгала: чем больше впитывал меч крови, тем острее становился. И спустя полсотни жизней выглядел так, будто его только выковали.
Когда все закончилось, в пустом разуме Цубасы отложились крики, слезы и мольбы, но не лица тех, кто молил его о прощении, не бог, что старался защитить верящих в него людей. Привычная пустота выедала все мысли и впечатления, не оставляя ничего.
Убедившись, что в деревне не осталось никого, Цубаса вернулся к вратам Ёми. Ёмоцу-сикомэ ждала его на прежнем месте, лениво обгладывая детскую руку, неизвестно откуда взятую, и выглядела слишком уж счастливой, когда увидела Цубасу.
– Какой вид и запах! От тебя несет кровью на целый ри! Идзанами-сама будет рада!
Ёмоцу-сикомэ оказалась права. Идзанами действительно радовалась, когда Цубаса вернулся к ней. Собственными руками сорвала с него одежды, слизывала с лица, шеи и рук кровь убитых, сама наносила на его тело новые шрамы и смеялась так громко, что звенело в ушах. Цубаса молча принимал все, что с ним происходило, как и положено послушному рабу, которым он и являлся.
Это продолжалось. Когда клинок хоть немного затуплялся, его отправляли вырезать новую деревню. Порой он мог днями лежать у трона Идзанами, забытый всеми, бездумный, но ощущающий внутри себя тяжелые оковы, что привязали его к Ёми и богине. В другие дни Идзанами обращалась с Цубасой как с самым драгоценным любовником. Она кормила его фруктами, что на вкус почти не отличались друг от друга и отдавали горечью и гнилью, не выпускала из своих объятий и требовала ответной ласки.
