С трудом встав, Цубаса повернулся к говорившей, и готовый сорваться с губ крик застыл комом в глотке. Перед ним стояла не демоница, которой он так наивно доверился, а Аматэрасу-сама. Прежде всегда спокойное и умиротворенное лицо богини исказили страдание и сочувствие, плечи ее поникли, в глазах стояли непролитые слезы. Аматэрасу-сама всегда отличалась от большинства богов, слишком сопереживающая и сострадающая людям. Цубаса не раз слышал эти слухи, но сейчас мог лично убедиться в их достоверности.
– Что она с тобой сделала…
Он отвел взгляд, почти отвернулся. Абсолютное неуважение к богине, пренебрежение – наверняка другие подумали бы именно так, но Аматэрасу только прикрыла глаза рукавом золотого кимоно, пряча опечаленное лицо.
Тишина между ними продлилась недолго, не больше трех вздохов, и, когда Аматэрасу вновь посмотрела на Цубасу, в ее глазах горела мрачная решимость, столь не свойственная обычно мягкой богине, что он растерялся.
– Я прибыла сюда по двум причинам. Первая – наказать, вторая – благословить. Потому я спрошу: чего ты желаешь, Цубаса, сын трехлапого бога-ворона Ятагарасу, посланник богов? – Голос Аматэрасу разносился на ри вокруг, подхваченный ветром и усиленный ее ки. – Как одна из верховных ками, что правят в Небесном царстве, и дочь Идзанами, что пленила тебя, я исправлю ошибки матери.
Громкие слова клятвы оседали на Цубасе, но он не мог ничего сказать в ответ. Чего он желал? Повернуть время вспять, сковать свою самоуверенность, прожить все эти годы с семьей. Жаждал отомстить, но знал, что это невозможно: Идзанами была той бессмертной богиней, которая никогда не исчезнет из мира. Боги живут, пока в них верят. И нет ничего более постоянного, чем вера в то, что все умрут. Так могла ли исчезнуть из мира богиня, что воплощала саму смерть?
– Я хочу… уйти вслед за своей семьей. Какой смысл в жизни, если не осталось никого, кто тебе дорог?
– Это не то желание, что я могу исполнить. – Теперь Аматэрасу говорила с едва различимым холодом.
– Если я умру от рук бога, то не попаду в Ёми, а попросту исчезну… – Неужели она и правда думала, что он хочет вернуться в тот проклятый мир, где даже время погибло и каждый день равен вечности?
– Пусть я и спросила, чего ты желаешь, но не стоит забывать, что ты повинен в тысяче смертей, Цубаса-кун. И смерть не стала бы для тебя наказанием, а лишь благословением, ведь избавит от мук совести. Ты обязан жить до тех пор, пока не расплатишься за каждого убитого тобой человека и бога. Будешь жить так долго, пока мысли о том, что ты собственными руками погубил свою семью, не прекратят преследовать тебя, став лишь отголосками нынешней боли.
Все, что говорила Аматэрасу, било в сердце, разрушая душу. Он не желал ничего более, лишь исчезнуть, но богиня говорила правду: смерть для него не наказание, слишком легкая расплата за грехи. Он даже смерти не достоин.
– Твое наказание – жизнь, полная сожалений. Так чего ты желаешь в ней? – холодно, что противоречило самой сути Аматэрасу, спросила она.
– Не хочу быть ничьим рабом. Никогда. – Он с трудом прохрипел просьбу. Сама мысль, что он безропотно следует чьим-то приказам, не имея собственного «я», пугала почти так же, как совершенное.
– Но ты все равно остаешься слугой богов. – Аматэрасу нахмурилась, пытаясь понять его.
– Выполнять приказ или просьбу бога, когда ты знаешь и понимаешь, что тебе говорят, не то же, когда ты не более чем кукла в руках жестокого ребенка.
Аматэрасу прикрыла рот кимоно, вновь нахмурившись. Ее глаза изучающе прошлись по Цубасе в поисках чего-то. Он не знал, что ей нужно, но, вероятно, Аматэрасу получила желаемое, потому что кивнула и ровно произнесла:
– Я дарую тебе частицу солнца. Никогда более никто не сможет контролировать твои разум и тело. Однако солнце не может существовать в целом теле, оно должно занять место утраченного.
«Я собственными руками вырезал свое сердце», – хотел сказать Цубаса, но понимал, что Аматэрасу говорила не об этом. Его сердце все еще упорно билось в груди, руки и ноги двигались, крылья готовы в любой момент унести его ввысь от всего ужаса, который он видел и создал…
Последняя мысль зацепилась в сознании. Пусть Цубаса не пострадал ни в одном бою, оставшись невредимым, но это вовсе не значило, что он таким и останется. И не значило, что только нанесенные кем-то раны будут важны.
Когтистая рука впилась в волосы и заскользила вниз. Средний палец вдавился чуть глубже, коготь вспорол кожу у самого основания волос и заскользил ниже, оставляя после себя глубокую борозду. Кровь застилала левый глаз, но Цубаса знал – это не продлится долго.
Будущий шрам протянулся ниже по брови, коготь нырнул в глазницу, но боли Цубаса не ощутил, а после скользнул по щеке. Аматэрасу смотрела на происходящее с тем равнодушием, которое появляется, когда видел подобное не один раз.
– Глаза ведь достаточно для частицы солнца? – Прежнее острое зрение пропало, Цубаса не видел полной картины, к которой привык, но не сожалел о содеянном. Не имел на это права.
– Ты выбрал идеальное место.
