Богиня подошла к нему ровным, уверенным шагом, хотя все ее тело дрожало от горя. Губы изогнулись в горькой улыбке, в глазах появился странный огонь радости, столь неуместной сейчас, что Цубаса невольно сделал шаг назад, когда богиня оказалась перед ним. Ее руки взлетели так быстро, что он растерялся и сделал единственное, что казалось ему правильным, – цуруги вошел точно в ее сердце и замер там, когда ладони богини мягко и нежно опустились на его окровавленное лицо.
– Ты жив, мой дорогой муж. Мой Цубаса.
Пальцами она очертила его брови, чуть зацепив длинные ресницы, скользнула вниз по щекам и невесомо притронулась к губам. Каждое ее прикосновение жгло, как клеймо, но не так, как это делала Идзанами, когда хотелось сбросить с себя ее руки, только бы немного облегчить боль. Наоборот, Цубаса жаждал этой ласки с отчаянием столь острым, что оно резало все его нутро, и с тоской такой силы, словно наконец вернул себе что-то давно утерянное.
– Вакана…
– Да, любимый, это я. С возвращением.
Внутри что-то сломалось в тот миг, когда он произнес ее имя. Оковы пали, и реальность обрушилась на него подобно удару молнии. Перед глазами, накладываясь друг на друга, мелькали фрагменты памяти: его окровавленные руки, сотни трупов людей, исчезающие боги, опустошенные и сожженные деревни… Мысли метались в голове встревоженными птицами, но все они исчезли, когда Вакана замертво рухнула вперед, еще сильнее падая на цуруги.
– Нет… нет… нет-нет-нет-нет!
Он одним движением вынул меч из ее груди, отбрасывая клинок как можно дальше, и притянул Вакану к себе, обнимая в последний раз, цепляясь за нее, как за единственный шанс на жизнь.
Тело начало сиять, растворяясь в золотистой дымке, уносимой ветром. Вакана исчезала на его руках, уходила, оставляла одного. Его любовь, его супруга, мать его детей… Дети!
Ветер разметал останки Ваканы, когда Цубаса, спотыкаясь, бросился к телам близнецов, что еще лежали на земле. Изломанные, убитые его собственными руками, они медленно обращались в пыль, как происходило с ёкаями. Истинные дети своего отца.
Он обнял Тадаси, тут же перемазываясь в его крови, и с его телом, спотыкаясь почти на каждом шагу, направился к голове Такаси, лицо которого выражало поразительный покой в противовес последним мгновениям жизни. Тело его лежало рядом, на расстоянии лишь двух шагов, и Цубаса, бережно прижимая к груди голову Такаси, лег рядом с ним, пытаясь наверстать упущенное и надеясь на чудо, которого не случится.
Медленно, неторопливо осознание произошедшего проникало в разум и тело, и, когда оно окончательно осело в нем, Цубаса завопил.
Кем он стал? Во что превратился? Что с ним сделала Идзанами? Или же это всегда жило в нем и лишь вырвалось на волю, когда он попал в Ёми?
Ятагарасу всегда говорил своим воронам и тэнгу, что в Ёми запрещено пить воду и есть пищу. Отравленные проклятой энергией, они уничтожают все, во что попадают, и одного глотка, одного укуса хватит, чтобы уничтожить суть тех, кто не принадлежит Ёми.
Цубаса знал это правило едва ли не лучше других, сотни раз слыша его от отца. И все равно сглупил, позволил пленить себя и использовать, словно он не более чем соломенная кукла, которую можно сжечь, когда дитя наиграется.
К горлу подкатила желчь, но Цубаса не позволил себе сдвинуться с места, только крепче прижал к себе сыновей, воя подобно раненому зверю. Их тела все больше и больше таяли, крошились в руках, рассыпались песком.
Он рыдал. Кричал во весь голос, хрипел, стонал, но легче не становилось. Наоборот, он чувствовал себя все хуже и хуже. Грудь отказывалась втягивать воздух, глаза не видели ничего за пеленой слез, а пальцы все сильнее погружались в хрупкие тела, пока в один миг руки не сжались в кулаки, в которых остались лишь горсти серого пепла.
Время потеряло свой счет. Цубаса не мог сказать, сколько он пролежал на земле, свернувшись в комок и прижимая к груди пепел. Он чувствовал только боль, что поселилась в сердце, куда более сильную, чем любое ранение, которое он когда-либо получал. Когда боль ненадолго отступала, Цубасу переполняло отвращение настолько сильное, что хотелось разодрать кожу собственными когтями, только бы выпустить наружу ту мерзость, что копошилась в теле. Он делил ложе с Идзанами. И не измена любимой супруге больше терзала израненное сердце, а то, что именно Идзанами приказала ему убить Вакану и сыновей. Проводить дни и ночи с той, кто погубила его семью… Отвращение к себе снова сменяла боль, и так продолжалось и продолжалось, пока яркий, обжигающий свет не нарушил этот бесконечный круговорот.
– Дитя…
Слово, что прежде не вызывало в нем никаких эмоций, обожгло раскаленным железом. Ёмоцу-сикомэ тоже называла его так, а после затащила в Ёми. Он больше не повторит этой ошибки.
