Дыхания смешались: горячее – Цубасы, и поверхностное, рваное – Аямэ.
– Да?
Последняя возможность отступить.
Да простят ее предки Сайто и боги, но никогда прежде она не желала что-то – кого-то – так сильно, как его.
– Да…
В этот раз прикосновение ощущалось совершенно иначе. Без привкуса крови во рту и нависающей опасности поцелуй казался чем-то необычным, неясным. Поначалу Аямэ не могла сказать, нравится ли ей, – давление чужих губ на собственные было настолько непривычным, что хотелось отстраниться. Вот только осознание того, кто ее целует, не позволяло отступить. Цубаса целовал ее легко, нежно, почти невесомо, словно боялся испугать, и это позволило Аямэ окончательно отдаться ощущениям.
Ладони скользнули по плечам, распахивая хаори и обнажая его грудь. Движения становились быстрее, лихорадочнее, дыхание чаще, а поцелуи – настойчивее. Аямэ едва хватало воздуха, но и оторваться от Цубасы она не могла, да и не хотела. Сосредоточилась на нем и ощущениях, которые он ей давал.
Крепкие ладони прошлись по ее спине, легли на талию и в одно движение изменили позу. Теперь Аямэ не просто сидела на коленях Цубасы – бедра обхватили его талию, сблизив их еще больше.
Слишком близко, непозволительно настолько, что даже прилюдная казнь не очистит ее от позора.
Аямэ было все равно.
Она горела, а каждое прикосновение Цубасы остужало разгоряченное тело. Он ее. Только ее. Ее мужчина, ее ёкай, ее избранник. Не навязанный семьей супруг, не тот, кого она бы никогда не приняла. Нет, Аямэ сделала выбор сама и намеревалась отдать ему всю себя в ответ на то, что Цубаса выбрал ее.
Неуместная мысль, что когда-то Аямэ предпочла бы умереть, чем иметь что-то общее с ёкаем, заставила широко улыбнуться, и она поспешила поцеловать Цубасу, неумело повторяя его действия. Руки не останавливались ни на мгновение: Аямэ стащила с Цубасы хаори, следом избавилась и от собственного, а после сняла и кимоно. Тонкий нагадзюбан, оставшийся единственной преградой между их телами, казался сейчас жестким и колючим, так что хотелось сбросить его как можно скорее и убедиться, что они идеально подходят друг другу, как не раз ощущалось во всех их действиях и движениях.
Губы Цубасы спустились ниже, прошлись по ключице, скользнули между грудей и замерли там, опаляя тонкую кожу горячим дыханием. Аямэ содрогнулась всем телом, замерла от волнения и шумно выдохнула, несколько нерешительно зарываясь пальцами в волосы Цубасы.
– Почему ты? – сдавленно прошептал он. – Почему из-за тебя я лишаюсь терпения и становлюсь безумным?
Цубаса поднял голову, встречаясь взглядом с Аямэ. Исчезло все вокруг: звуки, предметы, ощущения чего-то помимо прикосновений. Остались только они.
– Пусть Аматэрасу-омиками станет свидетелем. Я выбираю тебя, Аямэ Сайто, сейчас, сегодня и всегда.
Она словно ждала именно этих слов. Влажный и неловкий поцелуй, который начала Аямэ, быстро превратился в настойчивый, касания стали увереннее, а каждое движение – решительнее. Одежда, мешающая и торопливо сброшенная, смятой кучей лежала на полу, пока Аямэ и Цубаса изучали друг друга. Ее пальцы чертили дорожки по его покрытой шрамами коже, а он запоминал каждый ее изгиб своими ладонями.
Движения ускорялись, прерывистое дыхание сменилось хриплыми стонами, тела покрывались отметинами, кричавшими, что отныне эти двое неразрывно связаны. И когда единение достигло своей вершины, их мир, заключенный в стенах небольшого дома, озарился золотом.
И Аямэ не могла не думать, что в это мгновение она была по-настоящему счастлива.
Никто в Бюро, за исключением слуг, не реагировал на совершенно недостойное поведение Аямэ. Оммёдзи предпочитали игнорировать, как служанки бросают осуждающие взгляды на их сестру, как то и дело перешептываются, прикрывая рты рукавами, как хмурятся, порой завидуя той легкости в поведении, которую могла себе позволить Аямэ, но никогда – они.
С детства привыкшие, что место женщины – рядом с мужчиной, никто из работавших в Бюро и не владеющий искусством оммёдо не мог принять столь неправильное поведение.
Сперва о женщине заботится отец, после она уходит к супругу и должна благодарить его семью, что ее приняли. Родить обязана сына, а после исполнения долга ее жизнь посвящается детям. И лишь в старости женщина предоставлялась себе и собственным интересам. Пусть оммёдзи и отличались от обычных людей, но многие ожидали, что столь простые правила, установленные предыдущими поколениями, свойственны и девушкам в Бюро. Тем более что эту мысль, взращенную в умах мужчин с младенчества и переданную дальше сыновьям, пришедший к власти сёгун лишь укрепил и поддерживал.
Потому поведение Аямэ – вызывающее, наглое – стало главной темой обсуждений. Ни одна другая женщина в Бюро не подвергалась столь сильному порицанию, как она, но никто из слуг не смел ни сказать что-то Аямэ, ни пожаловаться на нее Нобуо-сенсею. Оммёдзи, пусть и подчинялись императору и сёгуну на словах, на деле же в первую очередь исполняли волю богов и защищали людей от ёкаев, и судить их по общепринятым меркам запрещалось.
