– Ки безгранична, – прервал ее Цубаса с усталым выдохом. – Неважно, в какой семье ты родился – среди бедняков или у самого императора. Ки доступна любому человеку, разница лишь в том, как ее в себе взращивать. Да, некоторые люди более восприимчивы к энергии, их тела лучше впитывают ки и поддаются ее влиянию. И поверь, Като-сан слаб не потому, что родился в простой семье, а лишь потому, что в какой-то момент решил, что достиг своего предела и не способен на большее. Людской разум и собственные предубеждения – оковы, мешающие любому человеку двигаться дальше.
Устало сжав переносицу, Цубаса покачал головой. Аямэ его не торопила, на личном опыте зная, что никакие слова не помогут успокоиться, когда все внутри клокочет от злости.
Тишину тревожил щебет птиц, в который Аямэ старалась не вслушиваться. Порой, в такие моменты, как сейчас, когда она уставала и не использовала внутреннюю энергию, кикимими напоминал о себе разрозненными голосами, но Аямэ научилась сдерживать дар. Пусть иногда он и казался скорее мешающим, пользы от него было больше, и только поэтому Аямэ не бросилась на поиски дзинко с требованием забрать подарок.
Резко склоненная набок голова Цубасы отвлекла ее. Прежде она видела подобное – в такие моменты кто-то из богов Небес взывал к Цубасе как к посланнику, и ему приходилось торопливо прощаться, дабы исполнить божественную волю.
– Ятагарасу-ками-сама призывает к себе, – обернувшись к Аямэ, несколько виновато произнес Цубаса.
– Ступай, не стоит заставлять богов ждать.
«Тем более когда это твой отец».
Последние слова она не произнесла. Цубаса никому не рассказывал, кто он. Все обращались к нему не иначе как Карасу-тэнгу-сама, словно, вырвав глаз, он отрекся и от собственного имени. Аямэ никогда не спрашивала, почему он скрывает имя, хотя многие знали о его прошлом, но надеялась, что однажды Цубаса расскажет.
Как только он исчез в шелесте крыльев и запахе ветра, к Аямэ подошел Нобуо-сенсей. Он молчал. Не обвинительно, как это бывало раньше, когда Аямэ провинилась и он ждал чистосердечного признания. Не пугающе, что Аямэ видела лишь однажды, когда молчаливая злость направлялась на вселившегося в мико мононоке.
Возникшая тишина больше походила на добровольное уединение. Чувство спокойствия и расслабленности позволяли собраться с мыслями и подготовиться к любому разговору, который мог начать Нобуо-сенсей.
– Ты выросла. – Слова звучали мягко и довольно, наполненные гордостью и одобрением.
– Я уже давно… – начала Аямэ, но ее перебили, покачав головой.
– Можно вырасти телом, но остаться младенцем в своих поступках, мыслях и даже душе. Ты же стала достаточно зрелой, чтобы избавиться от собственных предрассудков. Вот о чем я говорю.
Аямэ промолчала, догадываясь, о чем говорит Нобуо-сенсей, но все же решила убедиться:
– Вы о моем отношении к ёкаям?
Он улыбнулся, кивнул и сразу же дополнил:
– Не позволяй Сайто узнать об этом. Ты не просто стала мягче и спокойнее к ним относиться, ты…
– Об этом можно и не говорить, – твердо ответила Аямэ, стоило Нобуо-сенсею замяться. Она знала, что скрывалось за задержкой. Как знала и то, что уже поздно волноваться. После ее довольно яркого возвращения в Бюро вряд ли хоть какой-то из слухов не дойдет до клана.
Достаточно одной болтливой служанки, и тогда…
– Прислуга ничего не скажет, – словно прочтя мысли Аямэ, произнес Нобуо-сенсей. – Здесь каждый дает нерушимую клятву. Все, что происходит с оммёдзи Бюро, касается только оммёдзи Бюро и никого более. Но за пределами наших земель будь осторожнее.
– Благодарю, Нобуо-сенсей! – Аямэ поклонилась так глубоко, как могла, стараясь игнорировать нарастающую боль в груди. Удар Като не прошел просто так, и ей следовало как можно быстрее показаться лекарям.
– Ступай. После обеда тебя ждут в храме. Каннуси передал, что несколько детей проявили себя и могли бы стать в будущем оммёдзи, и я бы хотел, чтобы ты взглянула на них.
От былой еще мгновение назад благодарности не осталось и следа.
– Почему именно меня вы отправляете к детям?
– Ты им нравишься. И хорошо умеешь с ними общаться.
Вряд ли то, что они молчат от страха перед ней, можно назвать хорошим общением, но Аямэ предпочла ничего не говорить. Она не любила детей. Единственным исключением – и она это признавала – оставался Ясуси, но лишь потому, что являлся ее племянником.
Аямэ скривилась, как от кислого юдзу, поклонилась, на этот раз не настолько глубоко, но все так же почтительно, и, попрощавшись с тихо посмеивающимся Нобуо-сенсеем, направилась к лекарям. Следовало не только узнать, насколько серьезна рана, но и пополнить запасы трав и настоек, которые могли пригодиться в дороге.
