– Что уже слишком поздно. Он услышит мое признание, но все равно отвергнет меня, потому что я ему не поверила.
Больно признавать это вслух. Больно хотеть его, когда он, возможно, меня не хочет. Больно, что я, возможно, поступила неправильно. Больно скучать по нему.
На тренировках и на работе мне удавалось всех избегать. Брейди была этим недовольна, но я не дала ей ни малейшего шанса поговорить. Мэтти печально помахал мне рукой, увидев на одной из наших общих лекций, но подходить не стал. А у Лолы строгие инструкции не держать меня в курсе событий.
– Быть отвергнутой страшно, но точно так же страшно жить, не зная, что могло бы случиться, если бы ты все высказала честно. Думаю, тебе нужно поговорить с ним о своих чувствах. Нечестность губительна для любых отношений, как для дружбы, так и для чего-то большего.
– Несправедливо, если только я буду честной, – возражаю я, промокая щеки платочком. – Это не я лгала. Лгут все остальные. Я застряла между ними и выгляжу дурой.
Доктор Эндрюс улыбается и прикрывает смешок ладонью.
– Да, я уловил иронию, но никто не считает тебя дурой, Анастасия. Как там говорится? Хочешь что-то изменить – начни с себя[12]. Веди себя честно. Так, будто уверена, что тебя окружают хорошие люди. Важно помнить, что все совершают ошибки.
– С ошибками я готова смириться. Я знаю, что идеальных людей не бывает…
– Только ты сама.
Я закатываю глаза: удачно он меня подловил, но до конца сеанса мало времени, чтобы на этом задерживаться. Я работаю над этой проблемой уже больше десяти лет, но конца-края не видно.
– Только я, но не мои друзья.
Негромко пикает таймер – напоминание, что сеанс подходит к концу. Только после занятий с психологом я вспоминаю, насколько они выматывают. После них я словно с похмелья, и мне нужно поспать. Зато потом я чувствую себя лучше.
– Мы многое обсудили, давай подведем итог: что ты вынесла из нашей беседы?
Мы в самом деле многое обсудили, но я могла бы еще несколько часов развивать эти темы.
– Мне нужно определить границы с мамой и папой, чтобы я могла приятно проводить с ними время и не тревожиться.
– Хорошо. Что еще?
– Мне нужно ставить себя на первое место, когда возникают трудности с Аароном. Я могу быть хорошим другом и одновременно сделать приоритетом свое благополучие.
– И?
– Мне нужно поговорить с Нейтаном и честно высказать свои чувства.
– И наконец?
– Люди совершают ошибки.
Доктор Эндрюс закрывает журнал и криво улыбается.
– Молодец, ты лучшая ученица. У тебя завтра соревнования?
– Да, в обед.
– Я видел тебя на многих соревнованиях и знаю, что ты, как и любой другой способный спортсмен, не любишь проигрывать. Что ты чувствуешь, размышляя о проигрыше? Ты готова к тому, что потенциально вы можете не пройти квалификацию?
– Да, – лгу я. – Потому что я приложу все усилия и предпочитаю выступить и проиграть, чем вообще не соревноваться.
– Ты повторяешь эту фразу каждый раз, Анастасия, и, должен сказать, она не стала звучать убедительнее с тех пор, как тебе было девять. – Он кладет журнал и ручку на стол и поправляет галстук, усмехаясь. – Искренне надеюсь, что ты добьешься результата, ради которого так усердно работала, особенно после всех несчастий.
– Я тоже надеюсь, док.
Последние четырнадцать дней были самыми долгими в моей жизни.
Я хандрил, отчаянно завидовал товарищам по команде и тосковал по девушке, которая меня ненавидит.
Короче говоря, две недели чувствовал себя полным неудачником.
Я чуть не заплакал от счастья, когда позвонил Робби и сказал поднимать задницу и готовиться к тренировке, потому что Говнюку разрешили выйти на лед.
За то время, что не играл с командой, я понял, как сильно люблю хоккей. Знаю, такое утверждение кажется преувеличением: неужели я не понимал раньше? Я думал, что осознавал свою любовь к этому виду спорта, но вынужденный перерыв дал возможность заново пересмотреть свои цели и прояснил мысли.
Потом я подумал об Анастасии и о том, что ее мечта снова стала достижимой. Господи, мне так сильно хочется ее увидеть!
Моя ванная заставлена бутылочками, которые пахнут так же приятно, как она сама. Запахи меда и клубники никогда не нравились мне так сильно, как сейчас, когда я так долго не видел Стейси.
Но она не хочет со мной общаться. Недоверие было написано на ее лице: она думала, что я опять солгал. Хочу позвонить ей, уже раз десять порывался это сделать, но боюсь сделать все еще хуже.
Мэтти видел ее на лекции и сказал, что Стейс была очень грустной. Мне претит мысль, что это из-за меня. Кажется, она ко мне немножко неравнодушна, даже если сама не осознает. Когда я практически умирал из-за приступа мигрени и меня несколько раз очень непривлекательно стошнило, она стояла рядом и гладила меня по спине.
Когда я потерял сознание на ее кровати, Стейси села рядом, чтобы проверить температуру, и я попытал удачи, уткнувшись лицом в ее колени. Мне хотелось спрятаться от света, который словно поджаривал мой мозг, и она целую вечность гладила меня по волосам. Я пытался остаться в сознании, чтобы насладиться ее заботой, но не смог.
