Только сегодня Семка понял, что зря послушал этого старика — сбежал от лесорубов к Андрейке и почти ползимы скрывался в тайге, доставал для дезертира провиант. А какая от этого польза? Пимщиков обещал отвоевать для Семки третьяковский шурф, а теперь сам сбежал. Нет никакой выгоды оттого, что живешь чужим умом. Надо жить по-своему. Надоело возиться с бревнами в лесосеке — эка беда. Прикинулся больным — никто не заставит надрываться.
Да что и говорить, не хотелось Семке уходить из тайги на восток, к морю, куда манил его Пимщиков. Что он там будет делать? Еще заставят работать, круглый год таскать мешки и ящики на пароходы… Держи карман шире! Где столько силы-то набрать?
Другое дело здесь. Пришла весна, потрудись недельки две в своем ключе с богатыми песками — и, смотришь, на целый год обеспечил себя золотишком. Хватит на хлеб и на сахаришко.
Нет, не по нраву Семке план Пимщикова. Жил бы да жил здесь в свое удовольствие. Теперь через старателей в золотоскупке можно запастись и солью, и консервами, и мукой. Золотишко завелось, вон его сколько — пожалуй, больше трех фунтов. Ну, а если Пимщикову жалко этого золота, тогда можно выждать, пока бабка Ковалиха со своей артелью добудет пески на третьяковских шурфах.
«Добудет, — рассуждал Семка, — и мы с Андрейкой тут как тут, с лоточками, ночь поработаем, и наверняка по золотнику, ну, граммов по пяти на каждого достанется. А через месяц в государственном разрезе начнется смывка с почвы самых богатых песков. Много золота возьмут там нынче, ух как много. Пробраться бы только к хвостам сплотков, и то можно с полфунтика ухватить. Правда, опасно туда соваться, охрана поставлена. Но ничего, ради такой добычи можно рискнуть…»
Шел Семен сбивать плот, а думал о том, как бы уговорить Пимщикова забыть про этот плот и остаться в тайге… «Сегодня Пимщиков злой, — отметил про себя Семка, — все молчит и молчит. С какого конца начать этот разговор? Вопрос сложный. Сердится Пимщиков, так много земли перерыли, и только один клад нашли. Надеялся больше взять — и не отыскал. Попробуй теперь поговори с ним. Как зверь рычит. Видать, не очень-то я теперь им нужен… Еще, чего доброго, заманят куда-нибудь и ухлопают…»
Справа послышались голоса: это лесорубы сбивают плоты. Семка остановился.
— Чего стал? — спросил Пимщиков. — Отвечай: трусишь?
Семке показалось, что Пимщиков разгадал его мысли.
— Да нет, я хотел сказать…
— Не хитри. Ложись, — зло прохрипел Пимщиков.
Андрейка тряхнул мохнатой спиной медвежьей шкуры, спрятался за вывороченным корнем дерева, а Семка, припав к земле, стал приглядываться — кого это там заметил старик?
Справа по косогору узенькой тропкой шла с белым узелком Нюра Прудникова. Шла прямо на них.
— Эй, кто там прячется? Не испугаешь! — крикнула она.
— Задержать. И без шума… — приказал Пимщиков.
Семка еще плотнее прижался к земле.
Нюра шла к девяткинским кедрачам, в бригаду лесорубов, несла белье для отца. Вначале она подумала, что кто-то из ребят решил попугать ее.
И вдруг перед ней поднялся медведь. Нюра знала, что медведи редко нападают на человека, боятся человеческого взгляда. Но этот медведь шел прямо на нее.
Сбоку послышался хриплый голос:
— Семка, не упускай…
И тут же Нюру схватили сзади, зажали рот. Она вцепилась зубами в руку.
— Кусается!..
— Тише. Вали ее и шапку, шапку в рот…
Одна против троих. Оказавшись лицом вниз, Нюра затихла, притаилась.
— Вот давно бы так. Не говори про нас никому… — прогундосил ей в ухо Семка.
— Ах, сволочь, вот ты где скрываешься!
Послышался лай собаки. Это Дымка. Она бежала по следу Пимщикова, подала голос — затявкала тревожно и призывно.
Напуганный лаем собаки, Семка метнулся в сторону, однако Нюра успела схватить его за ногу, и он упал. Андрейка тут же наткнулся на стволы централки Фрола Максимовича и поднял руки.
Вскоре здесь появилась Матрена Корниловна. Она шла на голос Дымки, но, увидев Фрола Максимовича и Нюру, которые уже успели связать руки Семке и Андрейке, подошла к ним.
— Все ясно, — сказала она, — а где третий?
— И третьего найдем, за ним Дымка ушла, — ответил Фрол Максимович. — Но Захару об этом ни слова. А то он схватит топор и будет, как шальной, носиться по тайге.
— Захар с ребятами в нижней протоке остатки бревен к воде скатывает, — сказала Матрена Корниловна.
— Кто его туда послал?
— Я…
Она умолчала о том, что еще позавчера заметила у старой протоки, в самом глухом месте, небольшой штабель, сложенный из сухих деревьев. Конечно, это работа беглецов. Им нужны сухие деревья, чтобы сбить легкий плот и неприметно уплыть из тайги. Этого Матрена Корниловна не могла допустить. Коль сам парторг до сих пор пренебрегал ее сигналами, она сама решила поймать старика Пимщикова именно в тот момент, когда он будет уходить с золотом, извлеченным из потайных мест: она уже не раз натыкалась на сплошь изрытые участки.
— Значит, Захар уже все знает? — спросил Фрол Максимович.
— Ничего он пока не знает. Но Пимщиков не дурак, он не сунется туда, пока там лесорубы работают.
